— Я не полицейский, — медленно произнес он, — но для меня очевидно одно. В лучшем случае кто-то ведет с вами жестокую игру. Кто-то целенаправленно пытается убедить вас в собственном безумии… Или называйте это, как хотите.

Ева замерла, чувствуя, как по спине ползет холодок. — А в худшем случае? Что может быть хуже потери собственного разума?

Ляйенберг пропустил вопрос мимо ушей.

— Давайте рассуждать логически. Вы просыпаетесь, замурованная в гробу, и не понимаете, как там оказались. Пытаетесь выбраться — безуспешно. А потом вдруг снова просыпаетесь — здесь, дома, в своей постели. Разве не очевидно, что это могло быть только сном?

— А раны?

— Хорошо. У вас есть повреждения, которые выглядят так, будто возникли при попытках выбраться из замкнутого пространства. Но возможных объяснений — тысяча. Самое вероятное: вы нанесли их себе во сне. Чтобы сказать больше, нам нужно ещё не раз встретиться у меня в кабинете.

Ева с трудом сдерживала слёзы, упрямо катившиеся по щекам.

— Но эта надпись…

— Да, — кивнул Ляйенберг. — И потом появляется эта надпись. Кто знает о вашем сне?

Она мучительно думала, хотя ответ и без того был очевиден.

— Только Вибке. И вы.

— Вы уверены?

— Совершенно.

— Хорошо. Могу вас заверить: это был не я. И, положа руку на сердце, — вы действительно считаете, что Вибке может быть к этому причастна?

— Нет. — Ева покачала головой. — Значит, есть кто-то ещё. Но если о сне никто больше не знает…

— …то, возможно, речь идёт вовсе не о сне, — тихо закончил Ляйенберг.

— Но тогда о чём? — робко спросила Ева и в ту же секунду испугалась ответа.

— Мне кажется, смысловой акцент в этом послании — не на «в следующий раз», а на «ты». Тогда фраза приобретает совершенно иное звучание: «В следующий раз умрёшь ты». Боюсь, речь идёт не о следующем пробуждении в гробу, а о следующем убийстве. И тут возможны два варианта: либо тот, кто написал это, искренне хочет вас предупредить, либо кто-то целенаправленно запугивает вас.

Ева опустила взгляд.

— Но… а если кто-то каким-то образом проникает сюда… и усыпляет меня. Отвозит туда, где стоит гроб, и запирает меня внутри. А потом я прихожу в себя и не понимаю, как там оказалась?

— Но как тогда объяснить, что вскоре после этого вы снова оказываетесь у себя в постели?

— Он… он мог, например, пустить в гроб усыпляющий газ. Когда я засыпала, возвращал меня домой тем же способом, каким привозил. Я просыпаюсь — а руки в ранах.

Ляйенберг медленно покачал головой.

— Вы сами понимаете, насколько это маловероятно. Нет, я убеждён: это сон. Гроба, в котором вы просыпаетесь, не существует. — Он выдержал паузу. — Когда именно вам впервые приснился этот сон?

— Погодите… сегодня четверг… Это было в ночь с понедельника на вторник.

— С понедельника на вторник, — повторил он задумчиво. — Если я не ошибаюсь, утром во вторник нашли вашу сводную сестру.

— Да. Кажется, так.

Ляйенберг наклонился вперёд, опёрся предплечьями о колени и сложил ладони.

— Значит, в ту самую ночь, когда вашу сводную сестру заживо замуровали в ящик, вам снилось, что вы заперты в гробу. Признаюсь, связь пока не поддаётся однозначному объяснению. Но в специальной литературе описаны случаи, когда между братьями и сёстрами — особенно однояйцевыми близнецами — существует настолько глубокая связь, что один способен почувствовать на огромном расстоянии, если с другим случается нечто страшное.

— Между Инге и мной никогда не было никакой связи, — произнесла Ева так тихо, что едва услышала собственный голос. — Никакой. Тем более тесной.

— Да, вы уже упоминали об этом сегодня утром. Но этот вопрос заслуживает отдельного разговора. — Ляйенберг выпрямился. — Факт остаётся фактом: кто-то проник в ваш дом. И вам необходимо обратиться в полицию. Они смогут обеспечить вашу безопасность, а кроме того — это может помочь расследованию…

— Нет. — Ева произнесла это тихо, но непреклонно. — Я ничего не скажу полиции, господин доктор Ляйенберг. Даже вы, психиатр, не можете дать этому объяснение — что же тогда подумают в полиции? Нет. Ни за что.

Морщины на лбу Ляйенберга углубились.

— Почему? Мне кажется, за вашим нежеланием стоит что-то большее, чем просто страх прослыть сумасшедшей. Может быть, у вас есть хоть какое-то предположение, кто за всем этим стоит?

— Вы женаты?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Ляйенберг на мгновение растерялся.

— Не понимаю, к чему вы это, но… нет. Больше не женат. Хотя…

— Вы живёте с кем-нибудь?

Взгляд Ляйенберга стал ещё более удивлённым.

— Это весьма личные вопросы, Ева. Нет, я живу один. Но зачем вам это?

— Вы могли бы переночевать сегодня здесь? Разумеется, в гостевой комнате. — Она не дала ему ответить. — Я просто хочу хоть одну ночь заснуть без страха. Без ощущения абсолютной беспомощности и одиночества. Если бы вы были рядом — мне стало бы намного спокойнее. Только одну ночь. Это возможно?

Было очевидно, что подобного он не ожидал. Ева видела, как ему неловко — как он лихорадочно взвешивает доводы.

— Я не знаю… всё-таки вы моя новая пациентка, и…

— И я смертельно боюсь снова проснуться ночью в гробу. И на этот раз — не выбраться.

— Но этого гроба не существует, Ева. Я абсолютно в этом уверен. Я не полицейский, я врач, и…

— Даже если это всего лишь сон… — прошептала она. — Пожалуйста.

Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

— Спасибо. — Ева выдохнула. — Я очень вам благодарна.

— Не стоит. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Есть у вас хоть какое-то предположение?

— Нет.

Она поднялась.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Мне нужно ещё на час-другой уехать. Вы справитесь?

Ева едва не попросила его остаться. Мысль о том, что придётся снова оставаться наедине с этой надписью на зеркале, была невыносима. Ещё страшнее — что Ляйенберг может передумать. Поэтому она быстро сказала:

— Если я знаю, что вы скоро вернётесь, — всё в порядке.

— Обещаю. — Он поднялся и уже направился к выходу, но вдруг остановился. — Кстати… у вас есть домработница?

— Да, Хильдегард. Она работала ещё у моего отца. После его смерти я её оставила. Она убирает и готовит.

— Как часто она здесь бывает?

— Обычно три раза в неделю, по шесть-семь часов.

— Что значит «обычно»?

— На этой неделе у неё отпуск. Она поехала к сестре в Трир.

— Есть кто-то на замену?

— Нет. Я сама с трудом готовлю, если честно. Хильдегард всегда оставляет мне еду впрок, когда уезжает на несколько дней. Уборку я делаю сама.

— Как хорошо вы её знаете?

— Я… Подождите, вы думаете, что Хильдегард может быть причастна? Ни в коем случае! Ей шестьдесят лет, и она добрейший человек. Я знаю её с детства.

— Хм… у неё есть ключ от дома?

— Конечно. Она приходит и уходит, когда нужно. Но повторяю: за Хильдегард я ручаюсь головой.

— Возможно, кто-то воспользовался её ключом без её ведома.

Это было не так уж невероятно — и Ева была вынуждена это признать.

— Да, такое возможно. Но она вернётся только в понедельник.

— Ева, я ещё раз прошу вас — обратитесь в полицию. Очень прошу. Подумайте об этом, хорошо?

С этими словами он вышел из гостиной.

Когда входная дверь захлопнулась, Ева прошла на кухню и потянулась к бутылке с яблочным соком. Она смотрела, как золотистая жидкость медленно наполняет высокий стакан, — и вдруг вспомнила, что яблочный сок был любимым напитком Мануэля.

ГЛАВА 29.

Ева стояла перед зеркалом, не в силах поднять руку, сжимавшую распылитель с моющим средством. Взгляд был прикован к надписи — той самой, от которой она не могла оторваться уже несколько минут.

Автор заметит. Он узнает, что она уничтожила его послание. И накажет её.

Безумная мысль, но она была настоящей — плотной, осязаемой. Чувство сдавленности разливалось в груди, грозя в любую секунду перехлестнуть через край и обратиться в панику.

Она заставила себя выйти из оцепенения.

Несколько резких нажатий — пена моющего средства медленно поползла по стеклу. Но помадные буквы держались стойко, не сдавались. Ева торопливо схватила тряпку, заготовленную заранее, и провела ею поперёк надписи. Чары разрушены. В лихорадочном темпе она продолжала тереть — вдоль и поперёк, снова и снова брызгала, снова тёрла, тёрла, тёрла.

Через несколько минут от надписи не осталось ни следа. Исчезла и копия, сделанная её собственной рукой.

Ева отступила на шаг и оглядела чистое зеркало. Однако легче ей не стало.

Доктор Ляйенберг вернулся примерно через полтора часа — с кожаной сумкой в руке. Осведомился, как она. Ева рассказала ему о своей «уборочной операции» и о том, что остаток времени просто сидела и думала о последних днях. Потом провела его в просторную гостевую комнату у самого входа — между гаражом и прихожей, с прямым выходом в гостевой санузел.

Когда он оставил там вещи и вернулся в гостиную, Ева уже ждала его. На столе стояли бутылка красного бордо «Сен-Эстеп» и бутылка воды, между ними — бокалы и стаканы.

— Хотите теперь чего-нибудь выпить? — спросила она.

— Да, теперь с удовольствием, — ответил он, опускаясь в кресло напротив, пока Ева откупоривала вино. — Я ещё раз всё обдумал и…

— Пожалуйста, доктор Ляйенберг, — перебила она, — не говорите мне снова, что нужно обратиться в полицию.

Она поставила бутылку на деревянную подставку, взялась за воду, наполнила стаканы.

— Нет, я не об этом. Речь скорее о вашем сне. Скажите — вы страдаете клаустрофобией?

Ева издала короткий горький смешок.

— Да. По крайней мере — в гробу.

Дрожащими пальцами она взяла бокал, сделала глоток. Поставила обратно и вдруг поняла, что не чокнулась с гостем.

— Простите, — сказала она, кивнув в сторону его бокала.

Ляйенберг тоже отпил.

— Расскажите мне об этом.

Взгляд Евы опустился к бокалу. В приглушённом свете торшера вино казалось почти чёрным.

— Вы не можете себе представить, каково это — проснуться в кромешной темноте и не понимать, где ты. У меня нет слов для этого. За считаные секунды страх стал таким огромным, что я едва не сошла с ума. Потом я начала ощупывать пространство вокруг, и руки уже через несколько сантиметров натыкались на преграду со всех сторон. Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что лежу в гробу.

Она замолчала. Тот ужасный момент вдруг снова стал живым — до боли, до тошноты, словно произошёл несколько минут назад, а не во сне. Ева подтянула ноги, скрестила руки на коленях.

— У меня никогда раньше не было такой паники. Такого страха.

Голос её звучал надломленно.

— А прежде случалось, чтобы вас где-то запирали? Например, в лифте?

— Нет.

Слово ещё висело в воздухе, когда перед её глазами возникла картина — сцена из очень далёкого прошлого, будто обрывок чужой плёнки.

Маленький мальчик. Женщина с лицом, застывшим, как маска из камня, тащит его за собой. Он голый, тело всё в синяках. Он бросается на пол, цепляется за что попало — в безмолвном, животном ужасе, с глазами, распахнутыми до предела, — но он слишком слаб. Когда они достигают лестницы в подвал, сопротивление гаснет. И после секунды жуткой тишины он начинает хныкать, умолять:

«Пожалуйста, мамочка, нет, пожалуйста, пожалуйста…»

Ева прячется у шкафа для верхней одежды. Она сжимает руку в кулак, прижимает костяшки ко рту, вгрызается в них зубами — лишь бы не закричать. Она знает про маленькую дверцу в глубине подвала. И знает, что пройдёт очень много времени, прежде чем она снова увидит своего младшего брата.

— Нет, я… никогда, — прошептала она.

Ляйенберг приподнял бровь.

— Есть ли какой-то особый смысл в том, что вы произнесли именно «я никогда»?

Ева подняла голову. Психиатр расплывался перед глазами. Она вытерла их тыльной стороной ладони.

— Я… Моего младшего брата в детстве иногда… Его наказывали. Физически. И запирали.

— Вашего брата? — Ляйенберг явно удивился. — Я не знал, что у вас есть брат.

— Был.

— Что?

— У меня был брат.

— Простите. Он умер?

Та сцена всё ещё стояла перед глазами. Думай о чём-нибудь другом. Пожалуйста, о чём-нибудь другом.

— Ева?

— Моя мачеха сказала, что он утонул во время прогулки на лодке. Ему было шесть лет. — Она сделала короткую паузу. — Можно мы поговорим о чём-нибудь другом?

Ляйенберг вопросительно посмотрел на неё.

— Что значит «мачеха сказала, что он утонул»? Вы можете…

— Пожалуйста. Я не могу. Не сейчас.

— Я понимаю, что вам больно, Ева. Но, возможно, мы нашли здесь ключ — объяснение, которое нам давно нужно. Нам действительно стоит об этом поговорить.

Она взяла бокал и осушила его двумя большими глотками.

— Можно мы сделаем это у вас в кабинете? На следующем приёме?

Ляйенберг выглядел разочарованным — это было видно, — но ответил:

— Конечно. Как вам будет угодно.

Некоторое время они молчали. Потом Ева долила вина в оба бокала — лишь бы дать рукам занятие, лишь бы не думать.

— Ваш отец тоже жил в этом доме? — наконец произнёс Ляйенберг, меняя тему.

— Да. Это, можно сказать, мой родительский дом. Единственная недвижимость, которую отец оставил мне. Всё остальное досталось Инге.

— Понятно. А где живёт ваша домработница? Она жила здесь, когда работала у вашего отца?

— Хильдегард? Нет, у неё всегда была маленькая квартира в Роденкирхене.

— Хм. Тоже не самый дешёвый район. Если она служила у вашего отца, разве не логично было бы перебраться сюда, в Мариенбург?

Ева пожала плечами.

— Думаю, Хильдегард никогда об этом не задумывалась. Если бы она работала у меня полную ставку, я бы не возражала. Но она приходит лишь три дня в неделю. В остальное время — у Хуберта Вибкинга.

— У Хуберта Вибкинга?