Ева отстранила голову и посмотрела на собственную руку. Открой дверь.

Щелчок замка — дважды — показался ей оглушительным, способным разбудить весь дом. Ручку. Открывай.

Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Пусто.

Сейчас, — скомандовала она себе и распахнула дверь полностью.

Бежала до кухни с бешено колотящимся сердцем. Телефон лежал на столе — но, увидев его, она вспомнила: визитка психиатра в сумочке, а сумочка — на вешалке в прихожей. Значит, снова в коридор. Никого здесь нет. Не выдумывай.

Не отдавая себе отчёта, она начала тихонько мурлыкать — какую-то бессмысленную, сбивчивую мелодию без названия и начала.

Прихожая, сумка, визитка — всё происходило как в замедленном сне, все ощущения были словно ватные, как будто она наблюдала за собой со стороны.

С карточкой доктора Ляйенберга в руке она вернулась на кухню — и мимолётно подумала, что разумнее было бы сразу прихватить телефон. Но нет. Звонить отсюда правильнее. Кухня открытая, просматривается насквозь — здесь не спрячешься.

Через несколько секунд в трубке послышался его голос. Судя по шуму двигателя, он был в машине.

— Да, это я… Ева… Ева Россбах. У меня… у меня здесь кое-что произошло. Кто-то был в доме. Что-то написал на моём зеркале. В спальне.

Мгновение тишины — только далёкий фоновый гул, — потом Ляйенберг спокойно спросил:

— Что именно написано на вашем зеркале?

Она сказала.

— Вы понимаете, что это значит?

— Разве не очевидно? Это про гроб.

— Хм… Вы звонили в полицию?

— Нет. Я… я не могу.

— Почему?

— Потому что тогда придётся рассказать всё. А они сразу упекут меня в клинику.

— Я думаю иначе. Прошу вас, вам необходимо…

— Нет. — Голос у неё надломился. — Вы можете мне помочь? Пожалуйста. Можете… приехать? Прямо сейчас. Пожалуйста.

Короткая пауза.

— Буду у вас примерно через двадцать минут.

— Спасибо, — тихо выдохнула она и положила трубку.

Что-то беспокоило её — что-то, что она забыла. Какая-то мысль, которая никак не могла пробиться сквозь пелену страха.

Вода.

Ванна!

Телефон так и остался у неё в руке — она бежала в ванную комнату. Ванна переполнилась: вода плескалась на кафельный пол, растекалась у порога тёмной лужей. Ева торопливо перекрыла кран, сбегала за тряпками и бросила их на пол, чтобы впитать воду.

Переводя дыхание, она машинально подняла взгляд на полочку под зеркалом. Карандаши для глаз, тушь, флаконы — и помады, выстроившиеся в ряд.

Помады.

Мысль пронзила её — дикая, почти абсурдная, и одновременно такая настойчивая, что отогнать её не было никакой возможности. Ева взяла одну помаду — красную — и вернулась в спальню.

Опустилась на колени перед зеркальной дверцей шкафа, нашла свободное место под чужой надписью, сняла колпачок, выкрутила стержень и принялась выводить те же самые слова — примерно тем же размером.

Закончив, поднялась. Отошла к краю кровати и долго стояла, разглядывая зеркало. Подходила ближе, отступала, смотрела под разными углами.

Наконец убедилась: почерки не совпадали. Ни малейшего сходства с её собственным.

Ева с облегчением положила помаду на тумбочку и без сил опустилась на кровать.

ГЛАВА 27.

Когда Менкхофф и Райтхёфер покидали территорию «Россбах Машиностроение», с набрякшего свинцово-серого неба сыпалась мокрая смесь снега и дождя, устилая асфальт скользкой грязной плёнкой. Мутный дневной свет угасал на глазах, и короткие сумерки поздней осени превращали даже убогую будку вахтёра с её жёлтым электрическим светом в подобие тёплого острова посреди мрачного, промозглого мира. Детективы шли, высоко подняв воротники пальто. У будки Менкхофф остановился и обратился к вахтёру:

— Будьте добры, передайте господину доктору Вибкингу, что мы заглянем в другой раз. По дороге к нему мы случайно встретили его сына и переговорили с ним. К сожалению, сейчас нам необходимо вернуться в управление. Благодарю вас.

Мужчина посмотрел на него с нескрываемым недоумением, однако всё же потянулся к телефонной трубке.

По дороге они перебирали варианты: кто солгал — Оливер Глёкнер или всё-таки Йорг Вибкинг? И мог ли кто-то из них извлечь выгоду из смерти Инге Глёкнер? В конечном счёте ни Райтхёфер, ни Менкхофф на тот момент не считали ни того ни другого по-настоящему подозреваемым.

В управлении Менкхофф прошёл к себе в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Такое случалось редко. Но сейчас ему нужно было побыть одному — без лишних голосов, без чужих взглядов. Он бросил пальто на спинку стула и тяжело опустился в кресло.

Этот младший Вибкинг явно мечтает о должности отца — должности, которую обычным путём ему не видать. Но насколько далеко он готов зайти? И приближает ли его к цели смерть Инге Глёкнер? Вряд ли. А Оливер Глёкнер? Не красавчик ли он без особых талантов, женившийся на состоятельной женщине ради беззаботной жизни? Но имеют ли вообще значение все эти рассуждения? Оба, без сомнения, думают о собственной выгоде и, возможно, способны на убийство ради достижения цели. Но таким способом? Заживо похоронить человека — это не убийство из корысти. Это либо ритуал, либо почерк психопата. И не только Инге Глёкнер погибла подобным образом — Мирьям Вальтер тоже.

Менкхофф вспомнил о списке знакомых Инге Глёкнер. Он встал и направился в кабинет, который Юлия Райтхёфер пока делила с молодым коллегой — скоро она переберётся к нему. Она оторвала взгляд от монитора, когда он вошёл.

— Кто-нибудь уже работает со списком, который составил Глёкнер?

— Да, две группы сейчас на выезде.

— А список друзей и знакомых Мирьям Вальтер у нас есть?

— Думаю, да. Ридель и Боренс были у её родителей.

— Ну и? Уже что-то известно? Есть пересечения?

— Без понятия. Не думаю, что они сегодня ещё появятся в управлении.

Менкхофф бросил взгляд на часы. Половина шестого.

— Да, я тоже так думаю. Ладно, спасибо.

Вернувшись к себе, он откинулся на высокую спинку кресла, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он намеревался думать о деле — но мысли зажили собственной жизнью. Они покинули Вибкинга, Глёкнера и всех остальных, вырвались из Кёльна и в следующее мгновение оказались в Аахене — рядом с маленькой девочкой.

С его маленькой девочкой.

Тоска накрыла его так внезапно и с такой силой, что он невольно застонал. Он наклонился вперёд, опёрся локтями о стол и спрятал лицо в ладонях. Перед внутренним взором возникла Луиза — красивая девочка с рыжеватыми волосами, смотревшая на него сияющими голубыми глазами, точь-в-точь как, должно быть, выглядела его мать в этом возрасте. Он видел её беззаботный смех, слышал звонкий голосок, пока она весело кружилась вокруг него.

Потом картина сменилась: испуганная Луиза, дрожащая, жмущаяся к нему — потому что из-за него ей пришлось пережить страшное. Эта сцена тоже растаяла, уступив место третьей — плачущей Луизе с опущенными плечами, стоящей за руку с матерью; потерянной Луизе, которая бесконечно печально смотрела ему вслед, когда он уезжал из Аахена, увозя свои главные пожитки на заднем сиденье и в багажнике.

Его маленькая Луиза…

Менкхофф опустил руки и потянулся к телефону. Прошло немало времени, прежде чем Тереза сняла трубку.

— Да, Тереза, это я, Бернд. Прости, если помешал, но… можно мне поговорить с Луизой?

— Бернд… Сейчас не очень удобно. Она наверху, в ванной.

— Можно всё-таки? Пожалуйста. Совсем ненадолго. Я так по ней скучаю.

Тереза помолчала секунду, потом ответила:

— Ладно, отнесу ей телефон.

Менкхофф слышал в трубке её шаги — а потом её голос, приглушённый, но отчётливый:

— Бернд, я не хочу, чтобы ты звонил вот так, посреди дня. По крайней мере, сейчас. Она каждый раз после твоих звонков такая грустная.

— Знаю. Это потому, что её папа так далеко. Ей ведь незачем грустить…

— Бернд, не надо, — перебила она. — Сейчас всем будет лучше, если всё останется как есть. Я иду к ней.

Он услышал её шаги, потом — короткую фразу, которую она бросила дочери, и в следующую секунду в трубку ворвался радостный крик.

— Паааапа! — закричала Луиза. — Как здорово, что ты позвонил! Ю-хуу!

— Привет, моя маленькая. Я подумал: дай-ка узнаю, как ты там.

— У меня всё хорошо. Но было бы гораздо лучше, если бы ты был здесь.

— Знаю. Ты мне тоже очень-очень нужна. Но на следующих выходных мы увидимся — уже через два дня. Здорово ведь, правда?

Странное ощущение кольнуло его изнутри, когда он произносил эти слова.

— Да, я так жду! Когда ты приедешь?

— Скорее всего, в субботу утром. Но я ещё поговорю с мамой.

— Вчера я была первой в классе по математике, и фрау Пальцем отпустила меня пораньше — в награду!

— Вот это да! Значит, ты уже считаешь быстрее меня.

— Наверное. Давай устроим соревнование, когда ты меня заберёшь.

— Договорились, мой ангелочек. Я так по тебе соскучился.

— Я тоже. Мама говорит, надо вешать трубку.

— Хорошо. Я тебя очень-очень сильно люблю.

— И я тебя. Покаааа!

— Пока, моя хорошая.

Менкхофф по-прежнему держал трубку в руке и не мог оторвать от неё взгляд — словно это помогало удержать дочь чуть дольше рядом с собой. Он вздрогнул, почувствовав чью-то руку на плече. Райтхёфер стояла позади и смотрела на него с тревогой. Он не слышал ни стука в дверь, ни её шагов.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Да, да… просто задумался.

— О деле?

— Нет… Только что говорил с дочкой по телефону.

Она обошла стол и остановилась напротив.

— О, это же хорошо.

— Нет, Ютта, это совсем не хорошо — видеть свою маленькую дочку раз в две недели и вежливо выпрашивать разрешение позвонить ей, когда вдруг чувствуешь, что больше не выдержишь без неё.

Райтхёфер смущённо замолчала.

— Прости, я не подумала. — Она опустилась на стул напротив его стола. — Бернд, расскажешь мне, что случилось в Аахене? Почему ты больше не с семьёй?

Они смотрели друг другу в глаза долгую секунду, и Менкхофф — сам не понимая почему — вдруг почувствовал: сейчас самое время поговорить. Кроме полицейского психолога в Аахене он никому не рассказывал всю историю целиком. Он кивнул, помолчал немного, собираясь с мыслями, а затем начал говорить — о двух делах, разделённых пятнадцатью годами, оба о пропавших детях; о делах, которые самым решительным образом переломили его жизнь. Рассказал о своём аахенском напарнике Александре Зайферте и о любви к необыкновенной женщине. И рассказал о психиатре по имени Йоахим Лихнер — и о Сущности.

(примечание переводчика: отсылка к роману Арно Штробеля «Сущность». (Das Wesen)

ГЛАВА 28.

Когда раздался звонок доктора Ляйенберга, Ева как раз завершала обход: она с маниакальной тщательностью проверяла каждое окно и каждую дверь на наличие малейших следов взлома.

В тусклом свете уличного фонаря Ляйенберг стоял в сухом полукруге под козырьком крыльца, укрывавшим его от пронизывающего снега с дождем. В его взгляде, устремленном на Еву, читалась неподдельная тревога.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Кто-то проник в мой дом. Кто-то был в моей спальне, — голос Евы дрогнул. — Чувствую я себя не лучшим образом.

Она резко отвернулась и, нервно скрестив руки на груди, словно защищаясь от невидимой угрозы, осталась ждать его в прихожей.

Ляйенберг плотно закрыл за собой входную дверь и стянул темную, блестящую от влаги стеганую куртку. Он не стал вешать ее в общий шкаф, рядом с пальто и плащами Евы, а аккуратно перекинул через подставку для зонтов, стоявшую на коврике для ног. Стекла его очков сильно запотели, придавая доктору забавное, но сейчас совершенно неуместное сходство со слепым кротом.

Достав чистый носовой платок, он насухо протер линзы и вновь водрузил очки на переносицу. — Покажете мне послание?

Ева молча кивнула и повела его за собой в спальню. Остановившись перед зеркалом, Ляйенберг впился взглядом в написанные на стекле слова. Его лоб прорезали глубокие морщины.

— Почему текст продублирован? Вторую надпись сделали вы?

Ева снова кивнула.

— Вы допускаете мысль, что и первое послание — ваших рук дело?

— Я не знаю… Я… Руки Евы никак не могли найти покоя. Они то скользили по швам джинсов, словно живя своей собственной, пугающей жизнью, то судорожно сплетались на животе, выдавая ее нарастающую панику.

— Я не нашла ни единого следа взлома. Ни на дверях, ни на окнах, — прошептала она. — А поскольку в последнее время у меня случаются эти провалы в памяти, я подумала… Неужели я сама схожу с ума?

Ляйенберг вновь перевел тяжелый взгляд на зеркальную дверцу. — Однако я не вижу абсолютно никакого сходства в почерке.

— Да, я тоже об этом думала. Но разве нельзя намеренно изменить свой почерк?

— Попытаться можно, но добиться идеального результата вряд ли удастся, — покачал головой доктор. — У каждого почерка есть свои уникальные, неповторимые особенности: специфические завитки букв или угол наклона. И как бы человек ни старался замаскировать их, эти детали всегда проявятся.

Его взгляд снова скользнул по пугающим строкам. — Разумеется, для стопроцентной уверенности требуется тщательная экспертиза. Но даже невооруженным глазом видно: лишь одна из этих надписей принадлежит вам. В этом у меня нет никаких сомнений.

— Вы меня по-настоящему успокоили, — с облегчением выдохнула Ева. — Значит, по крайней мере в этом отношении я еще не лишилась рассудка.

— Я ни в каком отношении не считаю вас сумасшедшей, Ева. Но повода для облегчения я здесь не вижу. Она вопросительно посмотрела на доктора. Тот едва заметно кивнул в сторону зеркала: — Это означает лишь одно: в вашей спальне совершенно точно кто-то был. Чужой. И я настоятельно рекомендую немедленно сообщить об инциденте в полицию.

— Ни в коем случае, — отрезала Ева.

Она резко развернулась и зашагала прочь из спальни, направляясь в гостиную. Ляйенберг еще несколько мгновений постоял в комнате, изучая зеркало, а затем последовал за ней. Войдя в гостиную, он опустился в кресло напротив Евы и задумчиво соединил кончики пальцев домиком.