— Добрый день, господин Глёкнер. — Менкхофф протянул руку.

— Добрый день. Я, честно говоря, не знаю, действительно ли это важно — то, что я хочу вам сказать, — но подумал… В общем, есть один момент…

— Пройдёмте лучше ко мне в кабинет, — перебил Менкхофф: обсуждать дело в коридоре ему совсем не хотелось. Он придержал стеклянную дверь.

Глёкнер поначалу отказался от кофе, и едва они уселись друг напротив друга, сразу продолжил:

— Как я уже говорил, не знаю, важно ли это. Но мне кажется, в нашем разговоре я выразился не совсем точно по одному пункту.

Менкхофф сложил руки на столе.

— Ага. И по какому именно?

— Речь о визите Йорга Вибкинга к моей жене… точнее, к нам. Две недели назад. Ну, как бы это сказать… — Он качнул головой. — Он говорил не только с Инге, но и со мной. Отдельно. Уже после того, как побеседовал с ней.

— Ага, — произнёс Менкхофф и приготовился слушать дальше — с нарастающим интересом.

— И к нам он заходил нечасто. Скорее редко. До того я его давно не видел.

— Хм. У меня сразу два вопроса, господин Глёкнер. Первый: почему вы рассказываете об этом только сейчас? И второй: о чём именно шёл тот разговор с вами наедине?

— Да, почему я сразу не сказал… — Глёкнер сделал паузу. — Можно мне всё-таки кофе?

Менкхофф кивнул, едва скрыв раздражение от задержки, взял трубку и набрал номер Ютты Райтхёфер. Он знал, что она сейчас заканчивает окончательный отчёт по утренним событиям.

— Ютта, это Бернд. Будь добра, принеси кофе для господина Глёкнера ко мне в кабинет.

— Он у тебя?

— Да. Спасибо.

Он положил трубку и снова посмотрел на Глёкнера.

— Итак — почему только сейчас?

— Ну, Вибкинг пытался привлечь Инге как инвестора, чтобы выкупить у Евы Россбах фирму её отца. Но Инге и слышать об этом не хотела — она была рада, что вообще никак не связана с этой фирмой. Тогда Вибкинг пришёл ко мне и принялся рассказывать, сколько на этом можно заработать. Хотел, чтобы я поговорил с Инге и убедил её: вложение того стоит.

— И? Вы говорили с женой?

Глёкнер издал резкий, почти истеричный смешок.

— Вы с ума сошли? С Инге… Ой, простите, я не то имел в виду. Но если бы вы знали её… Я бы скорее уговорил осла вместе со мной свистеть песенку, чем заставил бы Инге сделать то, на что она уже однажды сказала «нет».

— Хм. И всё же — почему вы рассказываете это только сейчас?

— Потому что Вибкинг взял с меня слово, что я никому не скажу. Я обычно держу обещания, знаете ли.

— Это делает вам честь. Но речь идёт об убийстве вашей жены.

Глёкнер энергично закивал.

— Именно. Я тоже так подумал. Здесь уже высшие интересы, которые…

В дверь коротко постучали, и вошла Ютта Райтхёфер с чашкой кофе — на блюдце два кусочка рафинада и маленькая упаковка молока. Они коротко поздоровались; Глёкнер одарил её почти мальчишеской улыбкой. Менкхофф жестом предложил Юттe сесть и снова повернулся к Глёкнеру.

— Итак, подведём итог. Примерно две недели назад Йорг Вибкинг приходил к вашей жене, чтобы уговорить её выкупить у Евы Россбах семейную фирму. Когда та отказала, он попытался уговорить уже вас — повлиять на жену. Так?

Глёкнер кивнул, не отрывая взгляда от Ютты Райтхёфер. Та смотрела на него с вопросительным выражением.

— Простите, я не слышала вашего разговора с коллегой, — сказала она, — но… если бы ваша жена согласилась на это предложение — что получал господин Вибкинг?

— Ах, да, конечно, — Глёкнер слегка хлопнул себя по лбу. — Я же самого главного не сказал. Он хотел занять пост управляющего директора.

— Вот как. Это, безусловно, серьёзный мотив.

Вскоре Оливер Глёкнер допил кофе и стал прощаться.

— Надеюсь, вы не в обиде, что поначалу я не всё рассказал.

Менкхофф махнул рукой.

— Всё нормально. Главное, что вы всё же решились. Спасибо, что специально приехали.

Он проводил Глёкнера до лифта, дождался, пока двери сомкнутся, и вернулся в кабинет, где его ждала Ютта Райтхёфер.

— Что скажешь? — спросил он, направляясь к своему столу.

— Хм, не знаю. — Она задумчиво вертела в пальцах карандаш, взятый со стола. — Похоже, Йорг Вибкинг боится: отец в вопросе преемственности предпочтёт кого-то другого. Вот и прикидывает, как оттеснить старика и занять его место. Для меня — обычная борьба за пост, который сулит деньги и власть.

— Между отцом и сыном?

— Ну да. Ты же видел старшего Вибкинга. Классический патриарх старой закалки. Думаю, он живёт ради фирмы — и ради интересов владелицы. Если он решил, что сын на эту роль не годится, переубедить его будет крайне трудно.

— Да, скорее всего, ты права. В обычных обстоятельствах.

Менкхофф поймал вопросительный взгляд Райтхёфер и продолжил:

— Не могу отделаться от ощущения, что в этой семье что-то давно и основательно прогнило. И если мы хотим раскрыть это грязное дело — нам нужно понять, что именно.

— Хм… Не знаю, Бернд. Может, ты слишком додумываешь.

— Возможно, — ответил он. Мне это уже не раз говорили.

Зазвонил телефон. Кто-то из коллег, всё ещё работавших на месте находки, сообщил: в некотором отдалении от места преступления обнаружили пальто жертвы — с документами во внутреннем кармане. Менкхофф сделал несколько пометок и положил трубку.

— Теперь мы знаем, кто жертва сегодняшнего утра, — сказал он, поворачиваясь к Райтхёфер. — Мирьям Вальтер, двадцать четыре года, проживала в Хаймерсдорфе. Едем.

Уже в машине Райтхёфер спросила:

— Слушай, ты не знаешь, что случилось с Риделем? Он недавно промаршировал по коридору — весь пунцовый, чуть пар из ушей не шёл.

Менкхофф, не отрывая взгляда от дороги, бросил небрежно:

— Может, ему наконец кто-то сказал, что он надутый пузырь.

ГЛАВА 24.

Незадолго до четырёх часов дня дверной звонок разорвал тишину. Ева, видимо, поднялась с постели в полусне — она совершенно не помнила, как очутилась у распахнутой входной двери с ручкой в руке. Перед ней стоял доктор Ляйенберг: приветливая улыбка, чуть скептическая — как будто он заранее знал, что она откроет. Снаружи моросил мелкий дождь; волосы и плечи его тёмного пальто влажно поблёскивали.

— Добрый день. Надеюсь, вы простите мне это внезапное вторжение без предупреждения, — произнёс он. — Я оказался неподалёку и решил заглянуть на минуту. Как вы себя чувствуете?

— Добрый день, — ответила Ева растерянно. — Да, нормально… то есть я… я спала и ещё не совсем пришла в себя. Ах, простите — хотите войти?

Улыбка Ляйенберга стала чуть шире.

— С большим удовольствием. На это я и рассчитывал.

— Могу предложить кофе?

Не успела Ева опомниться, как уже стояла у кофеварки на кухне. Пока Ляйенберг устраивался за маленьким столом, она мельком подумала: почему я не повела его в гостиную? Впрочем, это было неважно. Важнее другое — зачем психиатр вообще явился к ней домой.

— Вы сказали — случайно оказались рядом? — спросила она, не оборачиваясь.

За спиной раздался смех.

— Нет, я не говорил «случайно». Я сказал «оказался неподалёку». Но это уже было после того, как я специально поехал по вашему адресу.

Ева всё-таки обернулась — кофеварка как раз начала булькать.

— То есть?

— Никакой случайности. Я приехал сюда сознательно — потому что хотел узнать, как вы, и убедить вас снова прийти ко мне на приём.

Растерянность уступила место чему-то похожему на настороженность. Ева поставила чашку перед Ляйенбергом и опустилась на самый край стула — так, чтобы при необходимости вскочить в любую секунду. В ту же секунду она поймала себя на мысли: зачем мне вообще убегать от врача? Ляйенберг смотрел на неё с видом исследователя, изучающего поведение подопытного.

— Я не понимаю, зачем мне снова к вам приходить, доктор Ляйенберг.

— Потому что вы до сих пор ничего мне не рассказали о том, что вас мучает. О кошмарах, например.

— Это скоро пройдёт.

Ева слышала, как неубедительно это звучит, и постаралась придать голосу твёрдости.

— Думаю, всё связано с этой ужасной историей с Инге.

Ляйенберг помолчал, потом сказал:

— Но дело ведь не только в снах, Ева. А гроб? А травмы?

Сердце у неё дёрнулось и застучало резче.

— Откуда вы знаете? Вам рассказала Вибке?

Он посмотрел на неё — с удивлением, которое казалось вполне искренним.

— Да, Вибке мне рассказала. Но только потому, что она очень вас любит и сильно за вас тревожится. Ей нужно было объяснить, почему я должен срочно освободить для вас время. Когда она упомянула подругу с кошмарами, я сказал: многие люди страдают от этого, особенно в стрессовых ситуациях — это вполне нормально. Тогда ей пришлось рассказать о травмах, чтобы я понял: случай особый.

— Она рассказала постороннему человеку то, что я доверила ей под строжайшим секретом, хотя я специально просила молчать? Это… Я… я…

Взгляд затуманился, по щекам покатились слёзы. Ева закрыла лицо ладонями.

— Прошу вас не забывать: я врач, — произнёс Ляйенберг, и голос его стал мягким. — Вибке обратилась ко мне только потому, что хотела вам помочь.

Ева опустила руки. Она наверняка выглядела сейчас зарёванной, но ей было безразлично.

— Помочь мне? Это оправдывает предательство?

— Если основания для тревоги достаточно серьёзны — да.

Ева решительно покачала головой.

— Нет. Я так не считаю. Простите.

Ляйенберг оставался совершенно невозмутим — лицо открытое, голос ровный. Он отпил кофе и поставил чашку.

— Но если отвлечься от того, кто именно мне всё рассказал, — проблема никуда не делась. Зачем терпеть это в одиночку? Не думаете, что стоит хотя бы попробовать поговорить со мной? Кто знает — возможно, я действительно смогу помочь. А если нет — что вы теряете? Я ведь и так уже всё знаю…

Долгая пауза.

— Что именно вам рассказала Вибке? — наконец спросила Ева.

Ляйенберг ответил почти без промедления:

— Она сказала, что вам снится: вы просыпаетесь в гробу — заживо погребённая. Пытаетесь выбраться, но не можете. А потом внезапно оказываетесь в собственной постели — и тело всё в синяках и ссадинах.

Ева отпила кофе и поморщилась — он успел остыть, горчил.

— А что насчёт лунатизма?

— Что вы имеете в виду?

— Может ли быть, что я хожу во сне — пока мне снится этот гроб? Что отчаянно пытаюсь выбраться, убежать — и при этом натыкаюсь на всё подряд?

Психиатр покачал головой.

— Крайне маловероятно. Лунатизм происходит исключительно в фазе глубокого сна. Сновидения — это поверхностный сон. К тому же после пробуждения человек совершенно не помнит, что делал во время снохождения. Иными словами, лунатизм никогда не является буквальным воплощением сна в действия. В вашем случае — воплощением желания вырваться из заточения. Нет, я в это не верю.

Он сделал паузу.

— Хотя, конечно, это не исключает другого варианта: сначала вы действительно ходите во сне, получаете травмы, а уже потом — возможно, несколько часов спустя — вам снится этот кошмар. Вы раньше лунатили?

— Да, кажется, было. Но как это может совмещаться по времени? Я ведь просыпаюсь мгновенно. Только что была в гробу — и вот уже не сплю.

— Вам лишь кажется, что мгновенно. Между этими двумя моментами теоретически могут проходить часы.

Ева обдумала это и ухватилась за услышанное — как утопающий хватается за соломинку. Объяснение было хотя бы отчасти правдоподобным. И главное — оно позволяло думать, что с рассудком у неё всё в порядке.

— Да, — сказала она. — Возможно, именно так всё и есть.

Ляйенберг кивнул, но тут же вскинул руку — словно предостерегая от преждевременных выводов.

— Пока это лишь смутная гипотеза, которая вам мало чем поможет. И провалы в памяти, о которых вы вскользь упоминали, она вряд ли объяснит. Поэтому крайне важно, чтобы вы снова пришли ко мне. Мы справимся с этим только в том случае, если точно поймём: что именно происходит — и откуда это взялось.

Ева встала, подошла к окну и опёрлась о кухонную столешницу, скрестив руки, — глядя сквозь стекло на мокрую улицу.

— Хорошо. Когда? — произнесла она почти в стекло.

Позади скрипнул стул, послышались шаги. Она не обернулась — даже когда почувствовала, что он стоит совсем близко.

— Я рад, что вы согласились. Это правильное решение. Завтра утром? Снова в восемь?

— Да. Хорошо.

Ева так и не шелохнулась. Близость Ляйенберга за спиной действовала странно — не пугала, но давила.

— Тогда до завтра.

Шаги удалились. Входная дверь тихо закрылась. А ещё мгновение спустя Ева уже сидела на диване в гостиной, уставившись на часы на противоположной стене. Она не заметила, как вышла из кухни. Всё происходящее задевало её куда сильнее, чем она готова была признать.

Она надеялась, что доктор Ляйенберг сможет помочь. Но — чем? Что он мог открыть ей такого, чего она сама не знала?

Что женщина, на которой отец женился, когда Ева была ещё почти младенцем, была холодной и бесчувственной — и тепло своё отдавала лишь родной дочери Инге?

Что Ева с самого детства каждым днём ощущала: она — не её дочь?

Что потом у этой холодной женщины родился сын — которого она не хотела и при каждом удобном случае давала ему это понять? Даже когда маленький Мануэль тянул к ней пухлые ручки, она кричала и отбрасывала эти ручки прочь. Тогда Ева подходила и брала его к себе — хотя сама была едва ли выше него ростом.

Она вспоминала вечера, как сидела в углу детской комнаты, прижавшись к шкафу, и зажимала ладонями уши — чтобы не слышать криков Мануэля из-за стены. И ударов. Снова и снова — по его маленькому голому телу.

А отец? Что делал отец?

Брал ключи — и уходил. Возвращался глубокой ночью.

Да. Её отец был трусом.

Ева усилием воли вернула себя в настоящее. Ей нужна горячая ванна.

Она прошла на кухню, сняла с полки у холодильника бутылку красного вина, откупорила её, прихватила бокал и направилась в ванную — поставила всё на широкую полку рядом с ванной. Открыла воду, добавила немного персиковой пены и пошла в спальню — раздаться.