Маттиссен глубоко вздохнула.

— Ладно. Вкратце. Когда я примерно десять лет назад пришла в уголовку, меня прикрепили к опытному сотруднику — ты это знаешь. Он был очень доброжелателен, буквально нянчился со мной. За короткое время я многому у него научилась; рядом с ним было спокойно — я знала: если что-то пойдёт не так, он рядом.

Она сделала паузу, словно собираясь с духом.

— Когда проработали вместе примерно четыре месяца, мы по наводке от населения проверяли одного мужчину из Дульсберга — его машину якобы видели недалеко от места преступления. Когда он открыл нам дверь и услышал, кто мы, то оказался очень вежлив и пригласил войти. Мы… мы оба его недооценили.

Она воткнула вилку в листья салата, но не притронулась к нему.

— В гостиной он вдруг оказался у меня за спиной и выхватил мой пистолет из кобуры на поясе. Он, видимо, разбирался в оружии: прежде чем мой напарник успел среагировать, снял его с предохранителя и выстрелил. Не знаю, почему он на этом остановился, но мне повезло — он лишь оглушил меня, прежде чем сбежать. Через несколько дней его задержали на дорожном контроле в Бремене. Мой напарник был тяжело ранен. Через два дня он умер от последствий огнестрельного ранения.

Она снова провела вилкой по тарелке — медленно, бесцельно.

— Конечно, было служебное расследование. Меня полностью оправдали — в том числе благодаря показаниям напарника, которые он успел дать перед смертью.

— Мне очень жаль, — сказал Эрдман.

Он выждал паузу, прежде чем спросить:

— А Шторман тут каким боком?

Маттиссен подняла голову. Её глаза поблёскивали от влаги — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это было заметно.

— Мой напарник тогда — тот, кого застрелили из моего оружия, — звался Дитмар Шторман. Он был старшим братом Георга Штормана.

— Чёрт, — вырвалось у Эрдмана.

В одно мгновение он не только понял поведение руководителя оперативной группы, но и — кажется — нашёл объяснение педантичности Маттиссен: её железному следованию инструкциям, её болезненному стремлению делать всё на сто процентов правильно.

— Но если даже твой напарник тебя оправдал…

— Георг Шторман всё равно обвинил меня в смерти брата. И в каком-то смысле он прав. Если бы я была внимательнее…

Она отпила воды.

— В общем, я попросила о переводе. Георг Шторман работал в том же отделе, и я хотела избавить и его, и себя от необходимости видеться каждый день.

Мы потеряли друг друга из виду. За последние десять лет я сталкивалась с ним довольно редко — два-три раза на выездах, несколько раз в управлении, — и мне всегда удавалось устроить так, чтобы мы не пересекались напрямую.

Правда, время от времени случались странные совпадения: мне доставались паршивые дежурства или самые неприятные дела.

Она криво усмехнулась.

— Ну а несколько дней назад меня откомандировали в оперативную группу «Хайке» заместителем руководителя. Шторман запросил меня лично. И причина может быть только одна: он хочет меня опозорить. Хочет показать всем, что я некомпетентна и что тогда именно я виновата в смерти его брата.

— Если он сводит личные счёты в рабочее время и тем самым мешает расследованию, то скорее сам доказывает собственную некомпетентность, — заметил Эрдманн.

Она коротко засмеялась — невесело, почти беззвучно.

— Да. Ты так считаешь. А он, думаю, придерживается совсем другого мнения.

— Почему ты не отказалась от должности его зама?

— Он бы решил, что у меня нечистая совесть. Или что я его боюсь.

— А ты боишься?

Она задумалась — по-настоящему, без спешки. Потом покачала головой.

— Нет. Я знаю, что тогда не блистала. Но то, что произошло, не имело отношения к некомпетентности. Скорее всего, это могло случиться и с гораздо более опытным коллегой. Такого просто никто не мог ожидать.

— Хорошо, что ты это так видишь.

Она снова издала тот же короткий безрадостный смешок.

— Результат бесконечных бесед с полицейским психологом.

Они ели молча. Тишина между ними была уже другой — не колючей, а просто тихой.

Потом зазвонил телефон Маттиссен. Разговор длился около двух минут; Эрдман в это время неторопливо доедал пиццу, делая вид, что не прислушивается. Наконец она опустила трубку и посмотрела на него.

— Анонимный звонок в управление полиции. Женщина, на фоне — музыка. Продиктовала интернет-адрес и имя пользователя: «Doktor S.» Сказала, чтобы мы его проверили. Это платформа, где люди публикуют короткие рассказы и истории. Коллеги посмотрели — под этим ником опубликованы две короткие истории.

— И? Чем это нам поможет?

— Интересен сам пользователь. По адресу электронной почты коллеги быстро установили личность.

— Да — и?

— Тексты принадлежат Дирку Шеферу. Это парень Нины Хартман.

IV.

Ранее.

Её затуманенные болью чувства уловили: где-то позади открылась дверь. Медленно — световой луч вполз в комнату, словно вор, нащупывающий путь в темноте.

Услышав приближающиеся шаги, она закрыла глаза.

Может, чудовище оставит её в живых, если она его не увидит? Может, тогда не будет повода убивать? Ведь она ничего не знает… ведь она не сможет дать описание. Может быть…

И вот снова — это тяжёлое дыхание. Прямо над ней. Ей казалось, что чудовище изучает её спину. Ледяной сквозняк пробежал по тому месту, откуда исходила невыносимая боль.

Только не снова.

— Пожалуйста… не надо, — прошептала она.

В ожидании боли она инстинктивно затаила дыхание и стиснула зубы. Но через несколько секунд судорожно глотнула воздух — ей показалось, что она задыхается. Это снова страх сдавил ей горло железными пальцами.

Рядом появилась рука со стаканом воды. Другая легла ей на лоб, запрокинув голову назад; край стакана коснулся губ. Только когда первые капли упали на язык, она поняла, как мучительно хотела пить. Она глотала жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку на грудь — но она не останавливалась, пока стакан не отняли.

— Чтобы ты ещё немного оставалась свежей, — тихо произнёс голос прямо у её уха.

Разум вцепился в эти слова, в этот голос — что-то кричало ей изнутри, билось о стенки черепа, требуя внимания. Но она не могла ухватить смысл: голова вдруг стала свободной, и подбородок с глухим ударом опустился на твёрдую поверхность. Она застонала; во рту расплылся металлический привкус крови.

А потом перед ней выросла тёмная тень.

Она с трудом подняла голову. Фигура была одета в бесформенный тёмный, блестящий комбинезон. Взгляд её медленно пополз вверх — по молнии, мимо воротника, вдоль подбородка. Наконец она посмотрела чудовищу прямо в лицо.

И замерла.

Широко распахнув глаза в полном, ошеломляющем ужасе, она едва слышно выдохнула:

— Вы?

ГЛАВА 10.

Они заказали ещё по одному напитку у вечно улыбающегося официанта. Ресторанный шум обтекал их стол, не касаясь.

— Как думаешь, Дирк Шефер сознательно это от нас скрыл? — Эрдман вопросительно взглянул на Маттиссен.

— Не знаю. Вопрос в том, скрывали ли они это оба. — Она задумчиво покрутила бокал в пальцах. — Сегодня днём я заметила, что Нина Хартман очень странно посмотрела на своего парня, когда я спросила, знает ли она кого-нибудь, кто пишет роман.

— Да, я тоже обратил внимание. Думаешь, она что-то вспомнила, но промолчала?

— Возможно. Но судя по тому, как складывается картина, кто-то копирует преступления из романа Яна. Значит, этот человек, скорее всего, не имеет никакого отношения к писательству как таковому.

— Но Нина Хартман этого знать не могла. Думаешь, она решила, что её парень как-то замешан?

Маттиссен пожала плечами.

— Кто знает. Завтра мы снова на них надавим. Но, как я уже говорила, я сомневаюсь, что рассказы Шефера для нас принципиально важны.

— Только бы этот будущий господин адвокат снова не оказался рядом. — В голосе Эрдмана проступило раздражение. — Иначе я не поручусь за себя, если этот дятел опять примется без умолку вмешиваться.

Она усмехнулась.

— Да, этот Цендер — весьма занятный тип.

Некоторое время они молчали. Пауза была из тех, что не тяготят, — каждый думал о своём. Наконец Эрдман произнёс:

— Интересно, кто была эта анонимная звонившая. Ты говорила, дежурный упомянул музыку на фоне?

— Да, именно так он описал.

— Как на вечеринке?

— Не знаю. — Маттиссен чуть прищурилась. — Ты имеешь в виду день рождения Шефера? Думаешь, Нина Хартман анонимно сдала своего парня?

Эрдман отложил приборы на опустевшую тарелку и промокнул губы бумажной салфеткой.

— Ну, она ведь до сих пор убеждена, что к делу причастен кто-то пишущий. Какая ещё женщина, кроме неё, могла решить, что мы ищем начинающего романиста? И кто, кроме неё, мог знать, что Шефер выложил свои истории в сеть? Ты сама видела её взгляд сегодня днём.

— Видела. Но всё равно не могу представить, что это была она. Что-то здесь не сходится. Хотя разберёмся.

— Может, на сегодня хватит? — предложил Эрдман.

Маттиссен немного помолчала.

— Хорошо. Но сначала заедем в управление. Я хочу взять материалы по кёльнскому делу и просмотреть их дома.

— Меня они тоже интересуют. — Он слегка наклонил голову. — Тогда я последую мудрому примеру своей начальницы и тоже возьму копию. Может, она меня ещё и похвалит.

Маттиссен приподняла брови.

— Похоже, у тебя до сих пор проблема с тем, что я женщина.

— Нет. Не с тем, что ты женщина. А с тем, что заместителем руководителя оперативной группы стала ты, а не я.

По её лицу было видно, что она не понимает, всерьёз он это или нет. Только когда Эрдман широко ухмыльнулся, она тоже покачала головой — с улыбкой, которую всё же не смогла удержать.

— Ладно, господин мачо. Но я не люблю терять время. Если ты возьмёшь кёльнское дело, я заберу экземпляр «Сценария» и сегодня ночью его одолею.

Почти через час они припарковались у дома Маттиссен. Выходя из машины, Эрдман поймал себя на мысли: не пригласит ли она его зайти — хотя бы на один стакан? Но прежде чем эта мысль успела оформиться во что-то большее, Маттиссен уже повернулась к нему.

— Завтра в восемь? Заедешь сюда?

Значит, нет.

— Да, конечно. Воскресное утро дома всё равно довольно унылое.

— Хорошо. Надеюсь, завтра мы сдвинемся с места. Хорошего вечера.

— И тебе тоже… Андреа?

Она остановилась и обернулась с вопросом во взгляде.

— Ты, конечно, сложная, — произнёс он. — Но… ты ошиблась.

— Что? О чём ты?

— Когда ты думала, что я тебя вообще не выношу, — ты ошиблась.

По её лицу медленно прошла улыбка, и Эрдману показалось — или не показалось? — что на щеках у неё обозначился лёгкий румянец.

— Спасибо. До завтра.

Она отвернулась и пошла к двери.

— Ну, по крайней мере — в части «вообще», — добавил он вполголоса с ухмылкой и направился к своей машине.

Полчаса спустя он открыл дверь своей трёхкомнатной квартиры на втором этаже в Аймсбюттеле. Связка ключей привычно звякнула о дно стеклянной миски на витрине в прихожей. Пиджак отправился на вешалку. Эрдман прошёл на кухню, сунул папку с кёльнскими материалами за пояс брюк, достал из холодильника бутылку пива и снял со шкафчика над раковиной стакан.

Пить из бутылки — не его стиль. Вопрос принципа.

Вооружённый таким образом, он устроился на кожаном диване. Папка легла на журнальный столик. Он открыл бутылку, неторопливо наполнил стакан и после долгого, с удовольствием сделанного глотка уставился на тёмный экран телевизора.

Включить бы его. Просто так. Дать картинке обволакивать себя.

Странное желание — он обычно терпеть не мог телевизор. Но мысли уже сами собой потянулись к Юлии. Как это нередко случалось в последние месяцы: он думал о каком-нибудь раздражающем пустяке — и неизменно вспоминал её. Телевизор, который бормотал у неё за спиной с утра до ночи. Её страсть к покупкам — вещи, которые она никогда не использовала, исчезали сразу после покупки в ящиках и шкафах, точно в бездонных могилах. Покупать ради самого процесса покупки. Ради ощущения, а не ради предмета.

Он отпил ещё.

Где бы они ни появлялись вместе, он замечал завистливые взгляды женщин и откровенно оценивающие — их мужчин. Юлия была на семь лет моложе. Когда они познакомились, ей только исполнилось двадцать два, и он страшно гордился тем, что именно эта женщина — с той ослепительной улыбкой, с той красотой, что заставляла оглядываться на улице, — выбрала его. Он только-только пришёл в уголовный розыск, жизнь казалась сбывшейся мечтой, а первые месяцы с Юлией и вовсе походили на сплошной праздник, от которого слегка кружилась голова.

Через полгода он сдал свою маленькую двушку и переехал к ней в стометровую квартиру в Аймсбюттеле — всего в двух кварталах от той, где живёт сейчас.

Первый совместный год они «притирались» — Юлия именно так и называла непрекращающиеся споры. Обычно он что-то в ней критиковал, но суть была в другом: Юлия ощущала себя счастливой лишь тогда, когда день складывался по её сценарию. Шопинг с подругами, затем неспешный визит в модное кафе на Бинненальстере, не менее двух часов в фитнес-клубе и — по возможности — ужин в хорошем ресторане вечером.

Его полицейской зарплаты на такой образ жизни хватило бы от силы на две недели. Но Юлия Пригель была дочерью профессора доктора Герхарда Пригеля — владельца и главного врача частной клиники косметической хирургии. И отец не жалел ничего для своей единственной дочери: ежемесячно переводил ей суммы, о размере которых Эрдман так и не узнал.

Из эйфории первых месяцев постепенно выросло параллельное существование. Каждый жил в своём круге, почти не пересекавшемся с кругом другого. Неизменным оставалось лишь одно: на редких совместных выходах женщины завидовали Юлии, а мужчины пожирали её глазами.

Со временем Эрдман всё отчётливее понимал: это не та жизнь, которой он хочет. Он пытался говорить — снова и снова. Но каждый раз натыкался на стену. В конце концов Юлия бросила ему, что он просто завидует, потому что благодаря отцу она может позволить себе красивую жизнь — а он нет.