Десять месяцев назад, обычным утром, он смотрел на неё за завтраком. Она уставилась в телевизор на столешнице — рядом с тостером шёл какой-то сериал — и не замечала ничего вокруг.

— Я хочу, чтобы мы расстались, — сказал он.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него. Смотрела так долго, что в нём успела затеплиться надежда: сейчас скажет что-нибудь важное. Попросит остановиться. Скажет, что они попробуют.

Наконец её ярко накрашенные губы разомкнулись.

— Но я остаюсь в квартире.

Папка на столике снова поймала его взгляд, и Эрдман усилием воли отогнал воспоминания — так, как умел почти всегда.

Кёльнское дело. Нераскрытое.

Может, там есть что-то, что поможет сейчас. Может, даже что-то, чего не заметила Маттиссен.

Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Маттиссен. После сегодняшнего, его представление о ней немного изменилось. То, что она рассказала, по крайней мере объясняло её поведение — хотя он по-прежнему считал, что в педантичном следовании инструкциям тоже можно переусердствовать. Он не сомневался: для должности заместителя руководителя оперативной группы он подходит ничуть не хуже Андреа Маттиссен. Но в конечном счёте она эту должность не выбирала. Скорее всего, с удовольствием поменялась бы с ним местами.

Нравится ли она ему? Он подумал об этом — и решил, что пока ещё не готов ответить.

Он допил остаток пива, открыл папку. Всё тело — сплошная пёстрая роспись. Судя по детальным снимкам, использовалась масляная краска. В некоторых местах — там, где угадывались соски, — слой был настолько толстым, что подлинные контуры тела исчезали полностью, растворялись в этом кричащем великолепии. Никаких узнаваемых мотивов — только абстракция: хаотичные психоделические формы, переплетённые, перетекающие одна в другую, как кошмар, застывший в красках.

Он отложил фотографии и пробежал глазами протокол осмотра места происшествия. Тело нашли в узком переулке. Женщина лежала на тротуаре, раскинув руки и ноги, — по всей видимости, именно для того, чтобы краска не смазалась.

В заключении судебно-медицинской экспертизы значилось: удар по голове — короткой железной палкой, обнаруженной рядом с телом — не стал причиной смерти. Женщину задушили. Признаков сексуального насилия не выявлено.

На следующей странице кёльнские следователи по характеру кровяных следов восстановили картину произошедшего: женщину убили прямо здесь. Преступник, по всей видимости, поджидал её в темноте, ударил сзади, дождался, пока она потеряет сознание, и задушил. Затем раздел. Затем принялся расписывать.

По оценке экспертов, на роспись ушло не менее получаса.

Полчаса, — повторил про себя Эрдман. — Сначала убить женщину. Потом полчаса расписывать её обнажённое тело посреди переулка.

Он отложил лист и на секунду замер.

На следующей странице большая часть текста была набрана курсивом. Это был отрывок из романа Кристофа Яна «Ночной художник» — сцена убийства:

Было чуть за полночь, когда Художник отправился в путь. Весь день он ощущал вдохновение — словно бестелесное притяжение, высасывающее из него ещё не рождённые мысли и приводящее разум в бессловесное, чистое состояние творчества.

Обыденные вещи отступили на задний план. Он не думал ни о еде, ни о питье — просто сидел и терпеливо ждал темноты.

Он был готов к новому шедевру. Художник работал только по ночам.

Когда мрачная атмосфера скудно освещённых переулков окутывала его, она становилась Музой, целующей его бледными губами.

Казалось, тьма обволакивает руку, ведущую тонкую кисть, мягким бархатным покрывалом. Она приглушала силу нажима, с которой наносилась краска. Так рождались уникальные картины. Истинные произведения искусства.

Он стал заметным художником. Почти не было газеты, которая бы не писала о его искусстве.

После долгих лет, когда он тщетно выпрашивал внимания к своим обычным картинам, когда над ним лишь посмеивались и издевались — мир наконец обратил на него взор.

«Ночной художник» — так его называли. Имя столь же уникальное, как и его искусство.

Улыбка тронула его губы, когда в конце тупика он поставил деревянный ящик с принадлежностями. Это была улыбка знающего человека, готового великодушным жестом приоткрыть малую частицу своего гениального дара.

Оглядевшись, он осмотрел смутно различимое в темноте нежилое здание позади. Хорошее место. Он никогда не работал дважды на одном и том же месте — это лишило бы его произведения уникальности.

Осторожно открыл крышку, достал ткань и расстелил её на мостовой. С величайшей тщательностью расставил тюбики с краской вдоль верхнего края. Кисти разной толщины положил ниже.

Затем стал ждать. Это могло затянуться на долго.

Иногда он ждал напрасно и на рассвете уходил домой ни с чем. Но так уж устроено искусство. Его нельзя принудить.

В ту ночь ему повезло.

Когда ровное «клак-клак-клак» разорвало тишину, он покинул место, которое этой ночью должно было стать его мастерской. Пошёл на звук — позволил ему вести себя. Затем увидел её силуэт — тёмный контур, почти сливающийся с окружением, — и сердце его подпрыгнуло.

Вот она. Художник нашёл свой объект.

Когда он оказался за её спиной и поднял руку для удара, она замерла — но было поздно. Хрустящий звук, с которым её череп поддался под короткой железной палкой, вызвал горячий прилив в его паху. Когда он опустился на колени, обхватив её тонкую шею руками, и сдавил изо всех сил — он не смог сдержаться, громко застонал от напряжения и от невероятного, всепоглощающего чувства власти. С последним судорожным движением, когда её глаза вылезли из орбит, а жизнь вытекла из тела, из его чресл вырвалась тёплая струя.

Он лежал на ней, тяжело дыша. Лишь через несколько минут смог отвалиться в сторону — смог сорвать с неё одежду, высвободить свой холст из упаковки. Теперь он был готов к новому шедевру.

Эрдман с отвращением отложил лист.

Перед мысленным взором стоял Кристоф Ян — мужчина чуть за пятьдесят, отдалённо похожий на Шона Коннери. Человек, придумавший всё это.

В другом разделе отчёта подробно описывалось, с какой дотошностью преступник воспроизвёл сцену из романа. Даже ноги мёртвой женщины лежали в точности так, как это было написано у Яна.

Кроме того, убийца отрезал у жертвы пряди волос.

Кёльнские оперативники нашли соответствующий намёк и в книге: безумный художник Яна делал из волос кисти разной толщины — те самые, которыми впоследствии собирался расписывать следующую жертву.

Неужели у него дома действительно лежит набор таких кистей? Сделанных своими руками. Из волос убитой в Кёльне.

Эрдман в сердцах швырнул папку на столик, откинулся назад и закрыл глаза.

Чем дольше он об этом думал, тем крепче становилась уверенность: в нынешнем деле действует тот же самый человек. Но вопрос мотивации оставался открытым. Просто сумасшедший, случайно избравший романы Кристофа Яна шаблоном для своих преступлений? Или это и есть тот самый «самый большой поклонник» — автор писем, который четыре года назад пообещал позаботиться о том, чтобы книги Яна наконец оказались там, где им, по его мнению, место — в списках бестселлеров?

И почему именно сейчас? Почему спустя четыре года?

Эрдман открыл глаза, снова взял папку и принялся листать дальше.

Долго искать не пришлось — вскоре он наткнулся на копии писем, полученных Яном незадолго до преступления. Двенадцать листов, расположенных хронологически, по содержанию почти идентичных:

Дорогой Кристоф,

хочу сказать Вам, что Ваши книги я люблю больше всего на свете. Знайте: не все Ваши читатели так глупы, как те, кто не желает признавать, какого качества Ваши книги.

Ваш самый большой поклонник

Дорогой Кристоф,

пожалуйста, продолжайте писать в том же духе. Ваши книги уникальны. Я ненавижу всех, кто слишком глуп, чтобы это понять.

Ваш самый большой поклонник

Так продолжалось до последнего письма — того, о котором Ян уже упоминал, — состоявшего всего из одной фразы:

Дорогой Кристоф,

я теперь позабочусь, чтобы Ваши книги наконец оказались там, где им место.

Ваш самый большой поклонник

Эрдман отложил последний лист.

Неужели кто-то способен стать убийцей ради того, чтобы поднять тиражи книги?

Но он достаточно проработал в уголовном розыске, чтобы знать: люди убивают по самым разным причинам — мыслимым и немыслимым. По причинам, которые не поддаются никакой логике, никакому здравому смыслу. Убивают — и сами не могут объяснить зачем.

Он снова обратился к материалам и принялся искать раздел о человеке, который единственный извлёк выгоду из всех этих мерзостей.

ГЛАВА 11.

Пронзительный писк радиобудильника вырвал его из беспокойного, прерывистого сна. Эрдман лежал несколько секунд, уставившись в потолок, — тело было тяжёлым, словно налитым свинцом. Подниматься не хотелось. Он всё же встал — через силу, почти с отвращением к самому себе.

Но спустя полчаса, когда он вышел на улицу и апрельское небо обрушилось на него всей своей ослепительной синевой, он невольно остановился. Замер посреди тротуара, прикрыл глаза и глубоко вдохнул — прохладный, чистый, пахнущий молодой листвой воздух наполнил лёгкие. Всё-таки весна. Стало заметно легче.

Без трёх минут восемь он нажал кнопку звонка у двери Маттиссен. Готов был поспорить на что угодно: она откроет уже в куртке, с ключами в руке, готовая мчаться. Поэтому, когда дверь распахнулась и он увидел её в пижаме, от неожиданности даже моргнул.

— Доброе утро, — сказала она и неторопливо окинула его взглядом с ног до головы. — Чёрные джинсы, белая рубашка, серый пиджак. Небрежно-элегантно — как всегда.

Она отступила в сторону, пропуская его.

— Заходи. Я как раз сварила тебе кофе.

— Лучшее, что я мог сегодня услышать. Встал поздно, во рту ещё ни капли.

Он подождал в прихожей, пока она закрыла дверь и прошла мимо, затем последовал за ней — через неожиданно современно обставленную гостиную — на кухню. Просторное, светлое помещение было выстроено вокруг кухонного острова с широкой рабочей поверхностью: три высоких барных стула превращали пространство у индукционной плиты одновременно в место для завтрака.

Маттиссен указала на крайний стул, где уже ждала пустая чашка. Эрдман сел и огляделся.

— У тебя очень красиво.

— Звучит так, будто тебя это удивляет.

— Нет, с чего бы? — соврал он — спокойно, без тени смущения — и стал наблюдать, как она ставит его чашку под носик кофемашины и нажимает кнопку. Кофемолка заработала с сердитым треском. Он подождал, пока она умолкнет.

— Я вчера просидел над кёльнскими материалами — оглянуться не успел, а уже два ночи. Всё равно написал отчёт и отправил. Можешь похвалить.

— Неплохо, — без особого энтузиазма отозвалась Маттиссен. — У меня глаза закрылись ещё до полуночи. Впрочем, я была почти рада. — Она помолчала, и голос её потяжелел. — Я не из пугливых, но то, как Ян описывает сцены, где женщинам срезают кожу… Не знаю. Такое ощущение, будто он смакует это, пока пишет. Наслаждается каждой деталью. — Она покачала головой. — Боже, если преступник действительно следует этим инструкциям шаг за шагом…

— Пока всё указывает именно на это.

— Ужасно. Мы должны остановить этого психопата раньше, чем он убьёт ещё кого-то. И раньше, чем до Хайке Кленкамп дойдёт очередь.

Они помолчали. В тишине булькала кофемашина.

— А ты? — спросила наконец Маттиссен. — Нашёл что-нибудь дельное? Что-нибудь про Кристофа Яна?

Эрдман осторожно сделал первый глоток и начал рассказывать.

Кёльнские коллеги, разумеется, проверяли автора — и тщательно. Слишком очевидной была связь: именно его роман превратился в руководство по убийству, и именно это преступление сделало ему имя. Без него о Яне вряд ли кто-то вообще услышал бы. Показания писателя были противоречивы и путаны — он объяснял это нервным срывом и мучительным чувством вины: как будто он сам, своим романом, открыл дверь в ад. Место своего нахождения в ночь убийства он поначалу категорически отказывался называть — и лишь когда следователи пригрозили ордером на арест, нехотя признался, что провёл ту ночь с замужней женщиной. Хотел её защитить. Молчал из благородства, или из того, что он сам считал благородством.

— В итоге алиби у Яна всё же нашлось — как только эта женщина подтвердила его слова. Несмотря на то что признание ей наверняка стоило немалых нервов. Замужняя — и такое показание. Так что его исключили из списка подозреваемых.

— А если она солгала ради него? — Маттиссен прищурилась. — Что бы ты думал, не будь у него алиби?

— Тогда он был бы моим первым и единственным подозреваемым. Без сомнений.

Маттиссен допила кофе, составила обе чашки в посудомоечную машину и захлопнула дверцу.

— Тогда, может, мы для этого дела просто на время забудем, что та женщина его прикрыла? — Она посмотрела на Эрдмана. — Как думаешь?

Он поднялся со стула.

— Думаю, нам сегодня стоит ещё раз с ним поговорить.

— Согласна. Но сначала — в управление. Посмотрим, есть ли новости. ДНК-анализ кусочка кожи уже должен быть готов. Я, правда, почти не сомневаюсь, чей он, но…

— Но надо убедиться.

— Именно.

Воскресным утром город был почти пуст — ни пробок, ни суеты. Они быстро добрались до Бруно-Георгес-плац. Когда вошли в оперативный зал, часы показывали без нескольких минут девять. Двое коллег и одна комиссар уже были на месте.

— Шторман здесь? — спросил Эрдман молодую сотрудницу, которую знал лишь в лицо.

Та покачала головой.

— Нет ещё.