Эрдманн взглянул на Маттиссен — решение было за ней. Сам он ни за что не отпустил бы Яна в эту минуту.

— Хорошо. Последний вопрос: как прошёл ваш утренний разговор с фрау Хансен?

— Ах да, она вам рассказала. Она разочарована — потому что книги написаны не только мной. Чувствует себя обманутой. Но думаю, это пройдёт. Я объяснил ей, что Лорт вынудил меня принять его правки.

— И что потом? Что вы почувствовали после этого разговора?

— Что я почувствовал? Злость на Лорта. И всё.

— Как она проявилась?

— Как обычно. Ушёл в кабинет и работал над рукописью, пока не отпустило. В такие минуты я пишу сцены, где кто-то из персонажей охвачен яростью, — они выходят особенно достоверно. Но теперь мне действительно нужно идти. Извините.

Маттиссен и Эрдманн отошли от входной двери метров на десять, когда Ян окликнул их:

— Ах, подождите минуту, пожалуйста.

Они обернулись.

— Есть ещё кое-что. Несколько недель назад я был у Людтке по поводу новой рукописи. Мы говорили о том, что продажи идут неважно, и тут он обронил одну фразу — она и тогда показалась мне странной, а теперь звучит совсем иначе. Людтке сказал, что было бы здорово, если бы снова случилось что-то вроде того, что произошло четыре года назад с «Ночным художником».

Эрдманн коротко кивнул.

— Спасибо за информацию.

— Почему ты его отпустила? — спросил Эрдманн, едва они вышли за ограду. — Разве ты не видела, как он нервничал?

— Видела. Но я хочу знать, куда он поедет.

— Значит, ты тоже считаешь, что у нашего господина писателя рыльце в пушку?

— Нет. Как раз наоборот — теперь меньше, чем прежде. Всё его поведение… Не верю, что он способен на такую игру. Но куда он направится — всё равно интересно.

Она позвонила одному из сотрудников группы наблюдения и велела удвоить внимание, как только Ян покинет дом.

— Мы тоже остаёмся здесь. Передайте тем двоим, что следят за задней стороной.

Они добрались до «Гольфа» и сели в машину.

Эрдманн надеялся, что ждать придётся недолго.

— Что думаешь о Людтке?

— Он и нам говорил нечто похожее. Думаю, этот человек абсолютно холоден, когда речь заходит о деньгах.

— И? Считаешь, он причастен?

— Не знаю. Но исключать не стала бы.

Они не отрывали взгляда от выезда с участка — Ян должен был вот-вот появиться.

Он не появился.

XIII.

Ранее.

Она давно отказалась от мысли заговорить с той женщиной.

И сама та женщина, стоявшая наискосок у стены напротив, со временем тоже затихла. В какой-то момент она перестала двигаться — после того как каждое её движение снова и снова грозило удушением. Попытки что-то сказать становились всё реже. Иногда сквозь кляп ещё прорывался глухой, ватный стон — но это её уже не касалось.

Она ушла в себя. И больше не хотела знать, что происходит снаружи — ни в этой комнате, ни в этом мире.

Там, глубоко внутри, было тепло. Уютно. Хорошо. Даже боль осталась снаружи — в том кошмарном пространстве, которое она покинула. Она просто ничего больше не чувствовала.

Почему раньше ей не приходило в голову, как прекрасно — просто покоиться внутри себя?

Хотя нет. Она это знала. Просто это было так невообразимо давно, что она забыла. В детстве она часто пряталась в этом месте — глубоко-глубоко внутри. По ночам, когда просыпалась и боялась чудовищ и ведьм, которые, может быть, таились в темноте её комнаты. Тогда она натягивала одеяло до самого носа, крепко зажмуривала глаза и представляла, как вокруг неё смыкается плотный кокон — непробиваемый, нерушимый. Мир распадался надвое: «снаружи» — холодное и опасное, «внутри» — тёплое, прекрасное, безопасное. И она могла уснуть, потому что знала: ничего не случится, пока она не выйдет наружу.

Она решила остаться там. Навсегда. Разум сказал ей: ты умрёшь, если вернёшься — к боли, к этому монстру в человеческом обличье.

Она не вернётся.

Ей было спокойно. Нет — ей было по-настоящему хорошо. Как в детстве. Как маленькой девочке в своём коконе.

Ей захотелось петь.

И она запела — тихим, высоким детским голосом:

Шёл охотник по тропинке,

Нёс большущую корзинку:

«Эй, зайчата, берегитесь,

Поскорее мне ловитесь!»

ГЛАВА 30.

Ещё больше получаса они просидели в машине, не отрывая глаз от въезда на участок Яна. Маттиссен раз за разом набирала обе группы наблюдения, уточняла, перезванивала — но автор так и не появился. В конце концов нашли предлог и позвонили ему самому: выяснилось, что он передумал. Слишком поздно, сказал Ян. Осмотр световых условий переносится на завтра. Они развернулись и поехали обратно в управление — молча, каждый наедине со своим раздражением.

Отчёты за день висели мёртвым грузом, и Эрдманн вызвался разобраться с ними сам. До позднего вечера они оставались в управлении, каждый в своём кабинете. Маттиссен снова погрузилась в книги Яна — вдумчиво, страницу за страницей. Эрдманн же ещё раз, уже с карандашом в руке, прошёлся по кёльнским материалам — в надежде отыскать деталь, которую тогда упустили коллеги, но которая теперь, в свете нынешнего дела, могла заговорить совсем иначе.

Он позвонил в кёльнскую уголовку и попросил соединить с главным комиссаром Удо Штёром — тем самым, кто по документам вёл дело «Ночного художника». Трубку поднял некий Бернд Менкхофф, тоже главный комиссар, недавно переведённый из Аахена. Коллег он знал ещё не всех, однако Штёра знал — и сообщил, что тот появится на месте только завтра. Эрдманн поблагодарил слегка ворчливого незнакомца и повесил трубку.

Следующий звонок предназначался женщине, давшей Яну алиби в Кёльне. Адрес и номер телефона в материалах сохранились и, к удивлению, оказались актуальными. Она была дома и подняла трубку сама — но явно не обрадовалась, услышав, зачем звонят. Короткими, отточенными фразами, без малейшей паузы на раздумья, она подтвердила: да, ту ночь провела с Яном. И тут же попросила больше её не беспокоить. Муж давно простил. Старая рана затянулась, и она не желает, чтобы кто-то её бередил.

Незадолго до пяти Маттиссен заглянула к нему в кабинет и сказала, что на сегодня хватит. Она выглядела усталой — впрочем, он и сам чувствовал себя выжатым. Не возражая, Эрдманн несколькими движениями прибрал стол и сунул кёльнские материалы под мышку.

В четверть седьмого он уже был дома. Холодильник встретил его гулкой пустотой — за продуктами не ехать было нельзя, но сил не оставалось совсем. Он заказал суши. Через полчаса их привёз улыбчивый и неизменно приветливый японец.

Они с Маттиссен договорились посвятить вечер кёльнскому делу: он — подробному разбору материалов, она — последней сверке всего, что накопилось по нынешнему расследованию. Убедиться, что ничего не упущено.

После еды подавленность переросла в свинцовую, почти физическую усталость. Эрдманн решил вздремнуть полчаса — прежде чем садиться за отчёты. Он растянулся на диване во весь рост и провалился в сон почти мгновенно.

Звонок Маттиссен вырвал его обратно чуть после девяти. Несколько секунд он лежал, не понимая, где находится, потом нашарил телефон и хрипло пробурчал:

— Похоже, у тебя вошло в привычку вырывать меня из сна.

— Извини. Я думала, ты ещё работаешь — как мы и договаривались.

— Я и работаю… только на диване…

— Немедленно садись в машину. Ян пятнадцать минут назад выехал из дома. Коллеги за ним.

— Но тогда зачем нам ещё…

— Объясню по дороге, пока будешь идти к машине. Давай, шевелись. — В её голосе не осталось ни миллиметра для возражений.

— Подожди, не клади трубку.

Эрдманн вскочил, сунул телефон в карман брюк — не прерывая соединения — и в коридоре на ходу обулся. Через минуту он уже стоял на лестничной площадке, снова прижав трубку к уху.

— Он едет в сторону города. Если повезёт — к нам. Заводи машину, быстро. Группа захвата уже в пути. Дальше по рации.

Она коротко назвала район, где сейчас находился Ян, и отключилась.

В машине Эрдманн включил рацию и мысленно порадовался, что заранее добился её установки в личный автомобиль. По обрывкам переговоров коллег он точно восстанавливал маршрут Яна — сначала короткий отрезок по шоссе, потом А7.

Меньше чем через двадцать минут он уже был в районе гавани Вальтерсхоф и почти одновременно с Маттиссен подъехал к месту, где Ян недавно бросил машину. Свои автомобили они оставили чуть в стороне — на случай, если тот вернётся.

Днём этот район выглядел уныло. Ночью — угрожающе. В холодном свете почти полной луны, которую кое-где поддерживали старые фонари, намертво вросшие в стены складов и сараев, здесь добровольно не задержался бы никто. Разве что по очень веской причине. Громады тёмных складов чередовались с кирпичными постройками, чьи фасады были усеяны узкими окнами; кое-где над землёй нависали штабеля ржавых контейнеров — исполинские кубики из какой-то забытой детской игры.

— Интересно, господин Ян и здесь «исследует»? — тихо произнёс Эрдманн, не оборачиваясь к Маттиссен. — Похоже, я всё-таки был прав: господин писатель не такой уж чистенький, каким хочет казаться.

— Пошли, надо двигаться. Я предупредила группу захвата — без шума. Ян где-то сзади.

Маттиссен держала телефон у уха и вполголоса переговаривалась с одним из коллег, не отрывавших взгляда от Яна с самого его дома. Она позволяла ему вести их.

Время от времени она так же тихо описывала ему то, что видела вокруг, — пока они с Эрдманном шли по узким тропинкам между мрачными зданиями и контейнерами. Луна на почти чистом небе давала достаточно света, чтобы не провалиться в ямы. Через несколько минут они вышли к ограде примерно трёх метров высотой — металлический профиль и толстая сетка-рабица. У калитки их уже ждал коллега из группы наблюдения. Сама калитка была приоткрыта примерно на полметра и, судя по всему, дальше не ходила. На уровне глаз к прутьям была прикручена жёлтая табличка с красными буквами:

ВХОД ЗАПРЕЩЁН! ОПАСНОСТЬ ОБРУШЕНИЯ!

— Он зашёл вон в то старое здание, — негромко сказал коллега вместо приветствия. — Выглядит очень аварийно. Ребята рассредоточились по возможным выходам. Идёмте.

За оградой идти стало ещё труднее. Повсюду — камни, куски металла, строительный хлам и просто мусор, никакой тропинки уже не было. На каждом шагу приходилось смотреть под ноги.

Когда они почти вплотную подошли к зданию, Эрдманн остановился и окинул взглядом тёмный кирпичный фасад — массивный и немой, как скала. Скорее всего, бывшее административное здание, — решил он. Больших ворот, как у производственного цеха, нет.

— Вон туда он вошёл, — коллега указал на чёрный провал дверного проёма — без двери, с широкой лестницей в несколько ступеней. Вдоль фасада в земле через равные промежутки зияли световые шахты, но большинство зияло открыто — решётки давно исчезли.

— Хорошо, — сказала Маттиссен и вытащила оружие. — Вы идёте с нами до входа. Там ждёте группу захвата. Если они прибудут раньше, чем мы выйдем, — направляйте их внутрь.

Она кивнула Эрдманну — тот уже держал пистолет наготове.

— Ну что ж. Посмотрим, чем тут занимается господин Ян.

Маттиссен двинулась первой и вошла в темноту. Эрдманн почувствовал что-то похожее на облегчение: она впереди, я вижу, что она делает. Но в ту же секунду мысленно одёрнул себя. Похоже, байки Штормана всё-таки нашли цель.

Сразу за порогом темнота сомкнулась плотно и окончательно. Но прежде чем Эрдманн успел задуматься, как они будут ориентироваться, перед ним возник вытянутый конус света. Маттиссен включила фонарик-дубинку и повела лучом по коридору — метра три шириной, без видимого конца. По обеим сторонам через неравные промежутки темнели дверные ниши. Пол был покрыт слоем мусора и сорванной штукатурки; та же штукатурка, осыпаясь со стен, оставила на кирпиче большие неровные проплешины голого камня.

Маттиссен прошла ещё несколько метров и остановилась, направив луч чуть влево и вперёд по диагонали. На первый взгляд — очередная ниша. Но когда Эрдманн подошёл ближе, разглядел первую ступень, уходящую вниз. Маттиссен приложила палец к губам. Он замер рядом, вслушиваясь в темноту. Абсолютная тишина. Через несколько мгновений она кивнула и ступила на первую ступеньку.

Лестница оказалась очень узкой — неоштукатуренные стены почти касались плеч. Примерно после десяти ступеней она резко поворачивала налево. По такому спуску не протащить ничего крупного, — подумал Эрдманн. Тем более человека. Должен быть другой вход.

Подвал снизу оказался почти точным повторением первого этажа — та же картина запустения: мусор, строительный хлам, грязь. И снова ниши по обе стороны коридора.

Маттиссен огляделась — куда дальше? — но ответ пришёл сам: со стороны правой задней части донёсся глухой звук, неясный, но отчётливый. Она чуть приподняла оружие и посмотрела на Эрдманна. Он кивнул. Они двинулись вперёд.

Эрдманн старался ступать на свободные участки пола в скудном свете фонарика, но это почти не удавалось. Каждый шаг — хруст, треск. Если Ян здесь, в подвале, он нас уже слышит. Эрдманн заметил, что некоторые ниши не вели в помещения, а открывались в более узкие боковые проходы — а там снова были ниши. Настоящий лабиринт. Несколько поворотов — и потеряешь ориентацию навсегда.

Через несколько метров Маттиссен снова остановилась. В паре метров впереди коридор упирался в стену и расходился в обе стороны — классический Т-образный перекрёсток. Она осветила оба рукава, потом жестом указала Эрдманну на правый проход, а сама повернула налево.

Шторман, — мелькнуло у него. Его предупреждения. Но в следующую секунду мысль оборвалась: в нескольких метрах впереди, за одной из ниш, грохнуло — глухо, тяжело, с треском осыпающегося кирпича. Он мгновенно вскинул пистолет.

— Пошли! — голос Маттиссен — сзади, уже совсем близко, быстрые шаги.

Он рванул вперёд. Четыре метра. Пять. Вот — место.