Монстр еще раз проверил надежность веревок и цепи, а затем повернулся к ней.

Неужели началось?

Горло сжало спазмом, животный страх едва не лишил ее чувств. Монстр двинулся с места. Он шел прямо к ней… и вдруг свернул в сторону, не дойдя всего пары шагов. Мгновение спустя позади раздался звук захлопнувшейся двери.

Они остались одни.

Пленница у стены тут же предприняла лихорадочную попытку освободиться. Но почти сразу сдалась, когда удавка с силой впилась в кожу на ее шее. Женщина замерла, издавая глухое, задушенное хрипение сквозь скотч на губах, и встала на цыпочки, чтобы хоть немного ослабить удушающее давление.

Лежащая на кушетке слишком хорошо знала это чувство. Она прекрасно помнила ту агонию, которую сейчас испытывала эта женщина. Ей захотелось крикнуть, что лучше стоять абсолютно неподвижно — так долго, как только сможешь. Но из ее рта не вырвалось ни единого звука. Она даже не была до конца уверена, пошевелились ли ее губы.

Зато заговорила другая. Сквозь клейкую ленту голос звучал приглушенно, но, видимо, скотч прилегал не слишком плотно.

То, что она произнесла, было похоже на: «Ина Хак-ман».

ГЛАВА 29.

Маттиссен и Эрдманн намеревались лишь мельком заглянуть в оперативный зал, прежде чем подниматься в кабинет Штормана. Однако громогласный голос последнего настиг их ещё в коридоре — прежде чем чья-либо рука успела коснуться дверной ручки. Поход в кабинет отменялся сам собой.

Они едва переступили порог, как зазвонил телефон Маттиссен. Она скользнула взглядом по экрану, чуть приподняла брови и окинула взглядом просторное помещение. Взгляд остановился на коллеге, сидевшем за столом с трубкой у уха. За его спиной возвышался Шторман. Заметив Маттиссен, он хлопнул подчинённого по плечу:

— Отпадает — вот она.

— Ян только что звонил сюда, — произнёс он, когда они подошли. — Был крайне взвинчен: говорил о нарушении неприкосновенности жилища, о каких-то угрозах в свой адрес. Угадайте, кто сейчас у него в гостях?

— Понятия не имею, — сказал Эрдманн, чтобы сократить этот спектакль. — Кто?

— Ваш приятель Кристиан Цендер.

— Какого чёрта… — начал Эрдманн, но Маттиссен его опередила.

— Вы послали к нему кого-то из группы наблюдения?

Шторман театрально покачал головой:

— Вы бы, наверное, именно так и поступили, фрау Маттиссен, верно? И тем самым раскрыли бы слежку. Я, естественно, никого из группы не трогал — вызвал патрульную машину.

— Вы меня неправильно поняли, господин главный комиссар.

Голос Маттиссен звучал ровно и холодно, точно отполированный металл.

— Я имела в виду: неужели вы в самом деле послали бы к нему кого-то из группы наблюдения? Рада слышать, что нет.

Эрдманн искоса взглянул на неё. Наконец-то. Шторман, судя по всему, был удивлён не меньше. Пауза затянулась на несколько секунд, и за это время Эрдманн успел заметить сдержанные ухмылки на лицах коллег, стоявших поодаль.

— Ну хорошо, вы… В общем. — Шторман собрался с мыслями. — Я сказал ребятам из патруля, чтобы ждали вас там вместе с ним. Езжайте и разберитесь, что происходит. Этот Цендер начинает становиться крайне назойливым. Дайте ему ясно понять: если из-за него поступит ещё один звонок, у него будут крупные неприятности.

Они уже двинулись к двери, когда Шторман окликнул их вслед:

— Ах да, раз уж речь зашла о господине Яне — вот ещё что.

Он подошёл к столу, подобрал лист бумаги и пробежал его глазами.

— Та газета, что сегодня утром так сенсационно всё разболтала, получила наводку по электронной почте — с фиктивного адреса. IP и провайдера отправителя пока не удалось установить точно, однако среди возможных кандидатов лишь один пользуется этим провайдером. И это Ян. Поинтересуйтесь у него — и вытяните, он это или нет.

В коридоре Эрдманн молча хлопнул напарницу по плечу. Слова были излишни.

По дороге Маттиссен связалась с одним из сотрудников группы наблюдения. Тот доложил: молодой человек приехал около получаса назад, один. Позвонил в дверь, перекинулся с Яном несколькими словами на пороге — и писатель захлопнул дверь у него перед носом. На повторный звонок и настойчивый стук дверь снова приоткрылась — и снова захлопнулась. После этого Цендер опустился на землю перед домом и с завидным упорством вставал каждые несколько минут, чтобы трезвонить и колотить, пока не прибыла патрульная машина и двое сотрудников силой не выдворили его с участка.

Они нашли Кристиана Цендера на невысоком каменном заборчике соседнего участка. Двое полицейских в форме стояли по обе стороны, негромко переговариваясь. Когда Маттиссен и Эрдманн подошли, он не удостоил их даже взглядом. Руки засунуты под бёдра, плечи чуть ссутулены; казалось, его целиком поглотило созерцание собственных синих кед «Converse».

Даже когда они остановились прямо перед ним — никакой реакции.

Маттиссен спросила коллег, не доставлял ли он хлопот. Те ответили отрицательно. Она кивком отослала их к патрульной машине и обратилась к Цендеру напрямую:

— Что вы здесь делаете?

Он оторвал взгляд от кед и поднял глаза на неё.

— То, что полиция, похоже, делать не считает нужным, госпожа главная комиссар. Я хочу задать несколько вопросов человеку, который, вероятно, знает об исчезновении Нины больше всех остальных. Тому, кто всю эту мерзость придумал.

— Вы находились на частной территории против воли владельца, господин Цендер, — произнёс Эрдманн. — Это называется нарушением неприкосновенности жилища.

— Ах вот как. А то, что Нину похитили и, возможно, убьют, — это как называется? Разве это не важнее любых заборов и участков?

— Вы тайно изготавливаете дубликаты ключей, незаконно проникаете на чужие территории… Вы вообще полагаете, что вам дозволено всё?

Цендер криво усмехнулся, воздел указательный палец и с подчёркнутой важностью произнёс:

— Discite moniti!

Эрдманн покосился на Маттиссен — та лишь чуть пожала плечами. Цендер это заметил.

— «Учитесь, предупреждённые», господин старший комиссар. Я иронично намекал на то, что можете оставить свои нотации при себе. Как вам, вероятно, известно, я — будущий юрист.

Маттиссен подняла руку, не давая Эрдманну вставить слово, и очень спокойно сказала:

— Мы понимаем, что вы глубоко обеспокоены судьбой подруги. Но некоторые правила соблюдать всё равно придётся. Расскажите: что именно вы хотели узнать от господина Яна?

Это подействовало. Напряжённые черты молодого человека заметно смягчились.

— Я хотел лишь спросить, что, по его мнению, произошло с Ниной и — главное — есть ли у него хоть какое-то представление, куда её могли увезти. Он же должен знать хотя бы приблизительно — он ведь написал эту книгу.

Как же, — подумал Эрдманн.

— Но этот тип и не подумал мне помочь. Просто захлопнул дверь перед носом. Сволочь.

— А что бы вы сделали, если бы он всё-таки поговорил с вами и дал какие-то подсказки?

— Немедленно принёс бы это вам. Как и положено. А что ещё я могу сделать?

Маттиссен чуть наклонила голову.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Что бы я сам предпринял?

— Хорошо. Мы и без того собирались навестить господина Яна. Разумеется, зададим ему те же вопросы. Так что можете спокойно предоставить это нам и продолжить поиски среди друзей и знакомых госпожи Хартманн.

— А что поделывает господин Шефер? — спросил Эрдманн — и вынужден был признать себе, что вопрос прозвучал с лёгким злорадством.

— Ах, Дирк… Сейчас он на меня очень обижен. Amicus certus in re incerta cernitur. Друг познаётся в беде.

— Этот афоризм мы уже слышали. Вы сдаёте позиции.

— Итак, мы идём к господину Яну. Наши коллеги у машины отвезут вас домой.

— Но…

— Нет, — отрезал Эрдманн. — Никаких «но». Мы идём внутрь, вы едете домой. И если вам повезёт, мы ещё постараемся отговорить господина Яна подавать на вас заявление. Но это будет зависеть от вашей сговорчивости прямо сейчас. До свидания.

После короткого внутреннего колебания Цендер отвернулся и, ссутулив плечи, побрёл к патрульной машине.

Кристоф Ян распахнул дверь, когда они были ещё в нескольких метрах от крыльца. Раздражение было написано у него на лице крупными буквами. Но Эрдманн уловил в его облике ещё нечто — нечто, чему не сразу нашёл название.

— Вы его арестовали? Невероятно, что себе позволяют некоторые люди. Вы бы слышали, как он со мной разговаривал.

— Его сейчас увозят двое наших коллег, господин Ян, — ровно произнесла Маттиссен. — Мы хотели бы ещё раз с вами побеседовать. Можно войти?

— Эм… да, пожалуйста, проходите.

Ян отступил в сторону и бросил беглый взгляд на часы. Слишком бледен, — отметил про себя Эрдманн. И нервничает — явно больше, чем должен из-за выходки Цендера.

Хельги Йегер в доме не было. На вопрос Маттиссен Ян ответил, что она уехала за покупками и задерживается.

— Чего добивался от вас господин Цендер? — Эрдманн положил блокнот на журнальный столик перед диваном.

Ян принялся тереть ладони друг о друга, потом бессознательно стал разминать пальцы. Совершенно другой человек, — подумал Эрдманн. — Из относительно уравновешенного мужчины превратился в комок нервов.

— Сказал, что он друг этой студентки — Нины — и должен задать мне вопросы. Я ответил, что ничего не знаю, и попросил уйти. Тогда он сразу перешёл к угрозам: если я не помогу, он напишет лично Дитеру Кленкампу в редакцию HAT и сообщит, что автор «Сценария» отказывается содействовать следствию. Мол, тот непременно опубликует — речь всё-таки о его дочери. Тогда я захлопнул дверь и позвонил в полицию.

— Господин Ян, есть несколько вещей, которые нам необходимо прояснить, — сказала Маттиссен. — И прежде всего — один вопрос, принципиальный для нас. Он касается вашей достоверности как свидетеля. Речь о том, каким образом сведения по этому делу оказались в бульварной газете.

Она выдержала паузу, не отводя от него взгляда. Ян перестал разминать пальцы и пожал плечами.

— Да, признаю́сь.

Значит, всё-таки, — мысленно констатировал Эрдманн.

— Вы же сами понимаете: если бы они не узнали от меня, узнали бы от кого-то другого. Да и смысла скрывать нет никакого. Наоборот — это вы были обязаны сделать информацию публичной. В конце концов, вы зависите от подсказок граждан, и это всем известно.

— Значит, сегодня утром вы сознательно сказали нам неправду.

В голосе Маттиссен звучал ровно тот градус упрёка, который не переходит в нравоучение. Эрдманн сделал пометку в блокноте.

— Откуда вы взяли, что у нас не было оснований скрывать эту информацию, господин Ян?

Нервный взгляд на часы.

— Вы не назвали мне ни одного. Я с самого начала сказал, что не понимаю, зачем держать общественность в стороне.

— У вас назначена встреча?

— Эм… не то чтобы встреча. Я просто хотел выйти.

— Куда?

— На разведку. Для нового романа.

— Можно узнать — куда именно и с кем?

— Ни с кем. Я же сказал — это не встреча. Я хочу посмотреть, как солнце в определённое время дня ложится на определённое место, как распределяются тени. Не терплю неточностей при описании натуры.

— Насколько важна для вас ваша интеллектуальная собственность, господин Ян? — продолжила Маттиссен.

— Что вы имеете в виду? Я не понимаю вопроса.

— Моя коллега хочет знать, насколько глубока ваша ненависть к редактору Вернеру Лорту — к человеку, который не редактирует ваши рукописи, а по большей части переписывает их заново.

Ян побледнел как мел.

— С чего вы взяли, что я его ненавижу? Он мне не особенно симпатичен, это правда, но…

— Господин Лорт признался нам, что издательство вынудило вас подписать пункт договора, дающий редактору право фактически создавать из ваших рукописей новые романы — которые тем не менее выходят под вашим именем.

Ян уставился на Маттиссен с недоверием.

— Он вам это сказал?

— Да. И руководитель программы господин Людтке это подтвердил.

— Людтке? Вот как. — В глазах Яна мелькнуло что-то похожее на горькое удивление. — Они заставили меня подписать пункт, по которому любое разглашение грозило мне штрафом, способным меня разорить. А теперь сами всё рассказывают.

— Значит, это правда? Вернер Лорт переписывал ваши романы?

Ян кивнул. Нервозность на миг уступила место мрачной, застоявшейся злости.

— Да, переписывал. Этот бездарь превратил мои тщательно выстроенные сюжеты и характеры в дешёвую макулатуру. Вот истинная причина, по которой книги плохо продаются. А теперь, когда они поняли, что сами всё испортили, они хватаются за…

Он осёкся.

— За что? — немедленно подхватил Эрдманн. Пульс участился. — Договаривайте. Что вы хотели сказать? За что они хватаются, господин Ян?

— Да я…

— Говорите. Прямо сейчас. Речь идёт о нескольких убийствах, чёрт возьми. Что вы знаете?

— Я ничего не знаю наверняка, — выдавил Ян наконец и сразу как-то обмяк, — но думаю, что это, возможно, сделали они.

— Что вас наводит на такую мысль? — Маттиссен не дала ему ни секунды передышки, и Эрдманн понимал почему: готовность говорить могла исчезнуть в любое мгновение.

— Потому что они больше всех выигрывают, когда книги хорошо продаются, и больше всех теряют, когда те не продаются. Они выплатили мне солидный гарантированный гонорар.

— Но и вы сами зарабатываете, когда книги расходятся, — разве нет?

— Да. Но несравнимо меньше, чем издательство.

— И всё же именно вы сообщили газетам — потому что знали: стоит истории выйти, и ваши книги сметут с полок за несколько часов.

— Газеты всё равно бы всё узнали. А несчастным женщинам нет никакой пользы от того, продаётся моя книга или нет. Я не скрывал, что нуждаюсь в деньгах. Думаете, я бы сам принёс вам свой мотив на блюдечке, если бы был в чём-то замешан?

Он снова покосился на часы.

— Прошу прощения, но мне действительно нужно идти. Если опоздаю, потеряю нужный свет. Может, продолжим позже?