Так продолжалось с тех пор, как эта… эта… она забыла, как звали ту фигуру. Нет, не имя. Она забыла, как сама прозвала ее.

С тех пор, как эта… тварь вонзила что-то ей в спину и начала дергать тело. Сначала произошел ослепительный, лишающий рассудка взрыв агонии. Затем этот пульсирующий, грохочущий кошмар перешел в монотонное, глухое гудение. Гудение боли.

Она уже не могла вспомнить, случилось ли это в один страшный миг или подкрадывалось постепенно.

Где-то совсем рядом началось движение. Шумное, громкое. Она слышала звуки. Нет, я не бестелесна. А значит, и не мертва.

Комната перед глазами дернулась, смещаясь в сторону короткими, прерывистыми толчками. Это двигалась ее собственная голова. Она жива, теперь это было предельно ясно.

Она осознала этот факт — и тут же о нем забыла. С одной стороны — с какой именно? — в поле зрения выплыли темные силуэты. Постепенно они обрели четкость.

Это были две фигуры. Они стояли… на стене? А их тела горизонтально нависали над комнатой. Это… нет, мне просто кажется, потому что я лежу.

Да, она лежала, а две фигуры возвышались над ней. Две фигуры?

Ее сердце бешено заколотилось. Оно не разгонялось постепенно, секунда за секундой — нет. Оно в один миг швырнуло кровь по венам, словно ревущий поток, заставляя ее с ужасающей ясностью понять: ее существование отнюдь не было бестелесным.

Две фигуры. И одной из них был этот… монстр. Да, монстр.

А вот второй оказалась женщина. И ее рот тоже был заклеен.

Нет, — в отчаянии подумала она. — Нет, только не это. Не снова.

Она знала наверняка: если ей придется увидеть это еще раз, она окончательно сойдет с ума.

ГЛАВА 28.

Шторман ждал их вместе с Хельгой Йегер в комнате для свидетелей — помещении, лишённом какого-либо уюта. Письменный стол у стены прямо под окном, плоский монитор, клавиатура, мышь. Запертый шкаф для документов, о содержимом которого Эрдманн не имел ни малейшего представления. Ещё один шкаф — по пояс высотой, с лазерным принтером сверху. Стол с гладкой белой поверхностью и четыре простых стула. Корзина для мусора в углу. Всё сугубо функционально, ничего лишнего.

Хельга Йегер сидела напротив Штормана, держа спину идеально прямо — точно школьница на экзамене. Сумочку она водрузила себе на колени и стиснула обеими руками торчащие вверх ручки — словно боялась, что кто-то захочет её отнять.

Она сидела боком к двери и вздрогнула, когда Эрдманн открыл её и вошёл первым, следом — Маттиссен.

— Вот и вы, — приветствовал их Шторман. — Присаживайтесь.

Они кивнули Хельге Йегер и заняли два свободных стула. Шторман кивнул в сторону домработницы Яна.

— Фрау Йегер пришла, потому что беспокоится о своём работодателе. Думаю, лучше всего будет, если она ещё раз изложит всё сама — госпоже главной комиссар Маттиссен и господину старшему комиссару Эрдманну.

— Ну… я уже рассказывала… — Женщина нервно поджала губы. — Может, я и правда немного истеричка, и вы решите, что я чокнутая, потому что для вас всё это обычное дело. Но сегодня утром господин Ян меня напугал.

— Вы испугались его? — Эрдманн сделал пометку. — Что именно произошло?

— Ох, я вся в смятении. — Она судорожно сглотнула. — Рано утром позвонила Мириам Хансен. Я как раз готовила господину Яну завтрак — он по утрам больше всего любит яичницу с травами и беконом, знаете ли, — и почти ничего не слышала из разговора. Только в конце заметила, что господин Ян отвечал очень резко. А когда положил трубку — вдруг стал страшно громким.

Она на мгновение умолкла, словно заново переживая увиденное.

— Я не знаю, что ему сказала эта женщина, но он пришёл в ужасное возбуждение. Я его просто не узнала. Метался по комнате, кричал, что ему всё это надоело, что каждый, видимо, считает — с ним можно обращаться как угодно, и что теперь даже фрау Хансен думает, будто может ему выговаривать — только потому, что господин Лорт ей что-то наговорил. И что фрау Хансен может катиться ко всем чертям, если верит всему, что плетёт этот тип. Я не всё поняла из того, что он кричал, но он был в страшной ярости. В такой ярости, что я немного испугалась его. За все эти годы я его таким не видела.

Шторман взглянул сначала на Эрдманна, потом на Маттиссен. В его взгляде читалось молчаливое приглашение.

— Чего именно вы испугались, фрау Йегер? — уточнила Маттиссен. — Думали, он может причинить вам вред?

— Да… нет… в общем… я и сама не знаю. — Пальцы её снова сжали ручки сумки. — Нет, я не думаю, что он причинил бы мне вред. — Она чуть понизила голос. — Но я никогда не думала, что он может так страшно разозлиться. Всё это дело его очень сильно задевает.

— То есть за всё время, пока вы у него работаете, господин Ян ни разу не повышал голос? — снова вступил Шторман. — Никогда не было ситуации, когда он мог бы разозлиться на кого-то в вашем присутствии?

Домработница задумалась. На лбу появились тонкие морщинки, потом она медленно покачала головой.

— Нет, точно нет. Совсем наоборот. Господин Ян очень уравновешенный человек, знаете ли. Конечно, бывали ситуации, когда он вполне мог бы выйти из себя, но он всегда оставался спокойным. До сегодняшнего утра. Я просто не понимаю.

— Если не считать сегодняшнего случая — у вас есть ощущение, что господин Ян как-то изменился? — продолжил Эрдманн. — Может, вы заметили в нём что-то… как бы это сказать… необычное?

Фрау Йегер на мгновение задумалась.

— Ну, как я уже сказала, эта ужасная история его очень сильно задевает — это заметно. Сейчас он очень нервный, и мне кажется, плохо спит. По утрам выглядит совсем неважно. Но это, наверное, ещё и потому, что он в последнее время так много отсутствует. Я его почти не вижу.

— Что значит «много отсутствует»?

— Обычно он почти всё время дома — особенно сейчас, когда снова работает над книгой, знаете ли. А в последнее время уходит минимум дважды в день, часа на два, на три. И когда возвращается — выглядит совершенно измотанным. Сразу идёт к себе в кабинет.

— Хм. Вы сказали «в последнее время». Можете сказать точнее — с каких пор вы замечаете эту перемену?

Хельга Йегер отпустила одну руку с ручек сумки и неопределённо махнула ею.

— Ох, уже несколько дней так продолжается.

— Несколько дней? — переспросила Маттиссен. — Когда именно вы впервые это заметили? Помните день?

Задумчивый взгляд, пауза — и наконец:

— Дня четыре-пять назад, наверное.

— Четыре или пять дней назад. — Маттиссен посмотрела на Эрдманна, которому было совершенно ясно, к чему клонит напарница. — Значит, примерно в четверг. Но тогда это вряд ли связано с преступлением — о нём господин Ян узнал только в субботу, от нас.

Глаза Хельги Йегер расширились. Казалось, она лихорадочно перебирает воспоминания.

— Да, вы правы… точно. Но… ох, я совсем запуталась, простите. Наверное, он таким стал только с субботы. Наверняка. Простите, я… ох.

Она выглядела совершенно растерянной. И у Эрдманна возникло твёрдое, почти физическое ощущение, что она только что солгала.

Когда она умолкла, Шторман повернулся к нему.

— Вам, наверное, стоит ещё раз поговорить с господином Яном.

— Да, мы так и сделаем, — ответил Эрдманн.

— Ох… нет, пожалуйста… — Фрау Йегер, казалось, вот-вот расплачется. — Вы ведь не скажете ему, что я была здесь и разговаривала с вами? Господин Ян наверняка будет очень разочарован во мне. И справедливо. Сижу тут, рассказываю какие-то домыслы, да ещё и с датами путаюсь… Я не смогу ему больше в глаза смотреть, если он узнает. Тогда мне придётся уйти с работы.

— Думаю, в разговоре с господином Яном нам не обязательно упоминать ваш сегодняшний визит, —успокоила её Маттиссен.

— Но вы сможете поговорить с ним только позже — сейчас он, наверное, спит после обеда. Именно поэтому я и смогла прийти, не вызывая у него лишних вопросов.

— Ага. А сколько обычно длится этот послеобеденный сон?

— Ох, обычно он ложится около двенадцати и спит примерно полтора часа.

Маттиссен бросила взгляд на наручные часы.

— Значит, он спит ещё совсем недолго. Думаю, сегодня его послеобеденный отдых немного сократится.

Она обвела взглядом Штормана и Эрдманна.

— Ещё вопросы есть?

Оба покачали головами.

— Как вы сюда добрались, фрау Йегер?

— На своей машине. Она на стоянке. А что?

— Тогда лучше всего вам сейчас вернуться. Большое спасибо, что пришли и поговорили с нами.

Маттиссен отодвинула стул и поднялась.

— Пойдёмте, я провожу вас вниз.

— Ну, господин Эрдманн, что вы о ней думаете? — спросил Шторман, когда женщины вышли.

Эрдманн пожал плечами.

— Господи, она домработница Яна и, видимо, почувствовала себя обязанной…

— Чушь. Я имею в виду вашу коллегу. Андреа Маттиссен.

Эрдманн в первый момент так опешил, что потерял дар речи. Прошло несколько секунд, прежде чем он совладал с собой.

— Признаюсь, я немного удивлён вашему вопросу — особенно сейчас, в такой момент. Но ладно. — Голос его звучал ровно, почти сухо. — Я считаю её очень хорошим полицейским, который вкладывает все силы в то, чтобы остановить эти отвратительные преступления. Ей и в голову не придёт отвлекаться в подобной ситуации на какие-то личные разборки — потому что она настоящий профессионал. И за это я испытываю к ней полное уважение.

Слово «к ней» он произнёс с лёгким, почти неуловимым ударением. Выдержал паузу, пока Шторман смотрел на него с непроницаемым, окаменевшим лицом, — и встал.

— Если у вас больше ничего нет на данный момент…

— Нет. Идите.

Маттиссен встретилась с ним по дороге в оперативный зал — телефон в руке, вопросительный взгляд.

— Что случилось? Почему у тебя такое мрачное лицо?

— Да ничего, — соврал он. — Просто ощущение, что мы постоянно ходим по кругу и ни на шаг не продвигаемся. Это действует на нервы.

Она поджала губы.

— Я вижу это иначе. По крайней мере у нас есть несколько нестыковок, из которых что-то вырисовывается — если мы их проясним. И визит фрау Йегер я тоже сочла весьма интересным.

— Если проясним, — повторил он.

Он кивнул на телефон в её руке.

— Ты уже звонила?

— Да, даже дважды. Сначала — коллеге из группы наблюдения. Ян всё утро не выходил из дома. Потом позвонила ему домой — никто не ответил. Либо он очень крепко спит, либо намеренно игнорирует звонки в обеденное время.

— Либо снова ушёл гулять так, что никто не заметил.

— Не думаю. Он не может покинуть дом незамеченным.

— И что теперь? Едем к нему?

— Сейчас. Сначала ещё раз поговорим со Шторманом — интересно, что он обо всём этом скажет. И я подниму вопрос о наблюдении за Лортом и Людтке.

— Уверен: если бы мы собрали Лорта, Людтке и Яна вместе, встреча получилась бы очень любопытной.

— Да, но сначала поговорим с Яном наедине. У меня ощущение, что он знает гораздо больше, чем говорит. Может — намного больше.

— Я тоже так считаю. Особенно после того, что мы только что услышали. — Он помолчал секунду. — И знаешь, что я теперь ещё думаю? Он уже был замешан в той истории в Кёльне, и просто повезло, что та женщина дала ему алиби. Теперь деньги кончились, и раз однажды удалось выкрутиться…

— Не знаю. Я не верю, что он на такое способен. — Маттиссен покачала головой. — Я не это имела в виду, когда говорила, что он знает больше, чем нам говорит. Я думаю, он знает больше о Лорте и Людтке. Они тоже неплохо заработали на том кёльнском убийстве.

Голос её звучал непривычно — тихо, почти бесцветно, и Эрдманну почудилась в нём мрачная, холодная решимость.

— Как бы то ни было, один из этих троих глубоко увяз в этом деле. В этом я почти уверена.

— Я тоже, — ответил Эрдманн. — Как минимум один.

XII.

Ранее.

Один лишь взгляд на эту женщину пробудил в ней нечто такое, что заставило ускользающий разум вернуться. Она снова начала осознавать окружающую обстановку. И весь ужас своего положения.

Но вместе с ясностью мыслей вернулось и другое. Липкий, парализующий страх за собственный рассудок, за свою жизнь. И воспоминания о том, что с ней уже сотворили.

Внутри зародилось пугающее предчувствие того, что произойдет дальше, когда монстр потащил мимо нее обнаженную женщину со связанными руками. Она видела ее широко распахнутые глаза, переполненные первобытным, чистым ужасом. Видела, как несчастную бьет неконтролируемая дрожь, пока монстр грубо толкал ее перед собой.

Внезапно она поняла: проходя мимо, женщина даже не взглянула ей в лицо. Нет, она неотрывно смотрела ей на спину.

Сердце бешено заколотилось. Что она там увидела? Насколько ужасно то, что…

Металлический лязг за спиной отвлек ее от этих мыслей. Она догадывалась, что там сейчас происходит. И вместе с этой догадкой пришло нечто, отдаленно напоминающее облегчение. Судя по звукам, монстр привязывал новую жертву к той самой стене, у которой еще недавно стояла она сама.

Та, другая женщина, которую убили у нее на глазах, та, чьи страдания ей пришлось наблюдать… У нее на шее тоже была петля, и ее положили на эту кушетку. А она сама тогда стояла у стены, прикованная, не в силах отвернуться от кровавого кошмара.

Значит, с этой женщиной монстр, скорее всего, не сделает…

Она лежала именно на той кушетке. А новая жертва стояла там, у стены.

Не означает ли это, что теперь мы поменялись ролями? Неужели монстр сейчас примется за мою кожу?

Собрав жалкие остатки сил, она чуть приподняла голову — ровно настолько, чтобы суметь ее повернуть. Она должна была увидеть, что происходит там, на другой стороне комнаты.

Попытавшись повернуть лицо, она так сильно ударилась носом о жесткую поверхность кушетки, что из глаз брызнули слезы. Опуская левую щеку обратно, она вяло удивилась: как в моем истерзанном теле еще осталась влага для слез?

Монстр закончил свою работу. Женщина стояла у стены, ее руки были туго стянуты веревками и вздернуты вверх. Тонкая удавка на шее заставляла несчастную до предела выгибать спину, а ее таз был намертво прижат к стене тяжелой цепью.