— И твой знакомый.

Он помедлил мгновение.

— Да, но он… не настолько близок нам, чтобы я стал впутывать его в это дело.

— Ну, достаточно близок, чтобы ты специально позвонил ему с вокзала.

— Да, но… Какая разница, он просто знакомый. — В голосе прозвучало раздражение.

Ты мне врёшь, Кристиан. Но зачем?

— Да, ты прав. Не важно.

Она откинулась на спинку, закрыла глаза и подумала о Мюнхене.

Концерт, Маффай… Мюнхен… Клиника «Рехтс дер Изар», гинекология, доктор Блезиус, Лукас… И что я собираюсь делать, когда мы туда приедем?

Она открыла глаза. Кристиан тоже откинулся в кресле — сидел неподвижно и дышал ровно.

— Кристиан? — позвала она тихо.

Глаза его были закрыты. Он не отозвался. Она повторила его имя чуть громче.

Никакой реакции. Похоже, он действительно уснул.

Она разглядывала его. Скользила взглядом по лицу. Щёки уже покрылись тёмной порослью щетины, тёмные волосы, по бокам доходившие почти до ушей, мягко вились на затылке и выбивались по обе стороны шеи.

Рубашка была расстёгнута, под облегающей футболкой отчётливо проступала рельефная мускулатура груди над плоским животом. Из нагрудного кармана торчала коротенькая антенна мобильного телефона.

Тело Сибиллы напряглось. Его телефон.

Кристиан, казалось, спал. Ей достаточно было вытянуть телефон из кармана, нажать повтор вызова — и она узнала бы, кто этот загадочный знакомый, которому он звонил с вокзала. Или просмотреть список входящих звонков.

А если он заметит? Разозлится наверняка. Скажет, что я ему не доверяю.

А доверяю ли я ему?

Она подалась вперёд и протянула руку — медленно, очень медленно, — пока кончики пальцев не оказались в нескольких сантиметрах от его рубашки.

Она замерла. Что я делаю? Он ведь пытается мне помочь.

Двумя пальцами она ухватила маленькую прорезиненную антенну и осторожно потянула вверх. Телефон миллиметр за миллиметром выскальзывал из нагрудного кармана, а она неотрывно следила за его лицом.

Почти удалось — и тут Кристиан тихо застонал и чуть повернулся набок. Её мизинец коснулся его груди.

Сибилла перестала дышать. Замерла в этой позе, не смея шевельнуться ни на миллиметр. Несколько бесконечных секунд она сидела окаменев, потом медленно, с облегчением выдохнула. Он ничего не заметил. Спал дальше.

Ей повезло: у Кристиана была «раскладушка», без блокировки клавиш.

На маленьком цветном дисплее светилась фотография чёрного «Порше» с кем-то за рулём. Лицо было неразличимо, но ей показалось, что она узнаёт Кристиана.

Хм, такая роскошная машина ему совсем не идёт.

Она нажала кнопку с зелёной трубкой, и на экране высветился номер — судя по всему, тоже мобильный. Бросив последний быстрый взгляд на Кристиана, она нажала ту же кнопку ещё раз и поднесла телефон к уху.

Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из горла, пока она слушала гудки. После четвёртого на том конце сняли трубку.

— Мартин Виттшорек.

Сибилла торопливо отняла телефон от уха и красной кнопкой оборвала вызов.

Бешеный стук сердца перешёл в болезненный грохот, но уже в следующее мгновение сердце, казалось, остановилось совсем, потому что Кристиан спросил:

— Ну что? Узнала то, что хотела?

ГЛАВА 28.

Вскоре после того, как Джейн вышла из здания, она начала вести себя очень странно.

Когда Джейн вела себя странно, для Ганса это означало одно: возможно, совсем скоро настанет момент, когда от него потребуются действия. Скоро он вмешается — и тем самым коренным образом изменит практически бесконечную цепь последующих событий.

В этом процессе было нечто грандиозное, нечто созидательное. И всё же мысль об этом порождала в его голове непривычную сумятицу. Что со мной происходит? Как может быть, что я вдруг ставлю под сомнение вещи, которые сомнению не подлежат?

Когда её спутник покинул свой пост и подошёл к ней, они какое-то время разговаривали, а затем двинулись вперёд — лишь для того, чтобы через несколько метров снова остановиться перед каким-то ярким плакатом, явно завладевшим вниманием Джейн. Она уставилась на него, словно поражённая шоком, пока он что-то говорил ей, склонившись к самому уху.

Когда она наконец оторвала взгляд от этой пёстрой мешанины — с такого расстояния Ганс не мог разобрать деталей — и так сильно покачнулась, вцепившись в своего спутника, что Ганс подумал: она сейчас упадёт, — он пришёл в движение.

Ему необходимо было узнать, что так выбило её из колеи.

Через несколько шагов он уже мог прочитать первые слова, властвовавшие на плакате крупными жёлтыми буквами. По мере того как он приближался к обоим и к плакату, он различал всё больше, и чем больше мог прочесть, тем твёрже убеждался: его задание действительно близится к завершению.

Он тщательно запечатлел в памяти каждую деталь и прошёл ещё изрядный кусок дальше, прежде чем как бы невзначай оглянулся. Решив, что отошёл достаточно далеко, он извлёк телефон.

Доктор выслушал его доклад, не перебивая. Затем Гансу пришлось зажать свободное ухо, и с каждой из коротких, рубленых фраз, доносившихся из трубки, тревога внутри него нарастала ещё на одну ступень.

Когда Доктор завершил разговор, Ганс убрал телефон. Те двое позади него по-прежнему стояли перед плакатом и переговаривались.

Ганс скользнул взглядом по улице, тротуарам и фасадам домов, обшаривая всё вокруг в поисках огненно-красных волос, — но нигде не мог их обнаружить.

ГЛАВА 29.

Они смотрели друг на друга долго — целую вечность, как ей казалось. Мысли неслись сквозь голову Сибиллы, словно по рельсам какой-то безумной американской горки. Всё перемешалось, опрокинулось. Слова проносились мимо в кричащих, ядовито-ярких красках, налетали со всех сторон и оглушительно ревели, раздуваясь до исполинских размеров. Образы вспыхивали и гасли прежде, чем она успевала различить хоть какие-то подробности.

И лишь постепенно на её внутренний мир опускалось нечто вроде чёрного, ледяного трафарета, спрессовывавшего всё воедино, всё плотнее и плотнее, — пока наконец квинтэссенцией этого мысленного хаоса не выступила огромная чёрная капля, состоявшая из чистого отчаяния.

Сибилла заплакала. Впервые за… она уже не помнила, с каких пор, — но прошло, должно быть, несколько часов. Это был не тот судорожный плач, который сотрясает всё тело, и не громкий, надрывный вой внезапного горя.

Она плакала тихо, неподвижно. Только слёзы — два тонких ручейка — змеились по щекам к подбородку, сливались там воедино и, объединившись, срывались с лица, падая на её джинсы. Слёзы, которые вымывали из тела последние остатки сил, делая её всё более отрешенной.

«Знакомый»… Комиссар Виттшорек.

Кристиан Рёсслер — человек, который так долго обрабатывал меня, что я поверила во всё, что он рассказывал, — он мне лгал.

А всё остальное — тоже было ложью?

Впервые в своей жизни — в той жизни, которую она могла вспомнить, — ей пришла мысль, что, в сущности, не имеет значения, что это было бы, быть может, даже избавлением, если бы она умерла прямо сейчас. Вот так просто — здесь, на месте у окна, в вагоне второго класса регионального экспресса.

А потом она не думала больше ни о чём. И не хотела больше ничего.

Вечный голос в её голове вдруг умолк. Но рот её раскрылся и произнёс:

— Почему ты мне солгал?

И она была совершенно уверена, что не отдавала своему рту такого приказа.

— А ты? Зачем ты украла мой телефон?

— Почему ты мне солгал? — повторила она с тупым упорством и протянула ему его телефон.

Он взял аппарат с невозмутимым лицом и сунул обратно в нагрудный карман рубашки. Сибилла знала, что будет задавать ему этот вопрос снова и снова.

Свой вопрос он повторять не стал. Просто смотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он после ещё одной паузы. — Я расскажу тебе всё. Но это будет далеко не так захватывающе, как ты, возможно, себе представляешь.

— Почему?

Ей казалось, будто она стоит рядом с самой собой и лишь слушает то, что говорит, не имея ни малейшего влияния на собственные слова.

— У меня нет сестры, которую похитили. Всё, что я рассказывал тебе о методах этой организации, о том, что они с тобой сделали, — это… это лишь наши предположения. Но вероятность того, что они верны, весьма велика.

— «Наши» — это чьи? Кто ты такой?

— Меня зовут Кристиан Рёсслер. Я работаю в земельном управлении уголовной полиции, а раньше служил в криминальной полиции Регенсбурга. Мартин Виттшорек — мой бывший коллега и друг. Он неофициально попросил меня о помощи, потому что надеется: эти типы попытаются снова тебя заполучить. И тогда мы выйдем на них.

Перед глазами Сибиллы снова возник подвал клиники: Гроэ с комендантом, застывшие посреди помещения, и Виттшорек, поднимающий что-то с пола. Комочек той субстанции, которой провода крепились к её голове.

Его лицо, когда она удирала. Вот почему он намеренно позволил ей сбежать.

— Виттшорек верит тебе — верит, что ты не имеешь отношения к этому делу. Но ему, да и тебе тоже, от этого мало проку: Гроэ считает тебя патологической лгуньей. Он понятия не имеет, что я рядом с тобой, и ни в коем случае не должен об этом узнать, — иначе он вышвырнет Мартина из следственной группы, а тебя упрячет в закрытое отделение.

Он помолчал мгновение.

— Гроэ — полный ноль. Если Мартина отстранят, шансы раскрыть это дело будут равны нулю. Я в отпуске, и, по большому счёту, то, чем я здесь занимаюсь, не просто неофициально — это уголовно наказуемо, понимаешь? Я не задерживаю лицо, находящееся под серьёзным подозрением, хотя имею для этого все возможности. Если это всплывёт, и Мартин, и я можем лишиться работы. Потому и вся эта секретность.

— Лицо под серьёзным подозрением? Вы надеетесь, что они попытаются снова меня схватить? Ты… Вы… вы используете меня как приманку?

— Да.

Как будто всё остальное было недостаточно безумным!

— С какой стати я должна верить тебе сейчас, Кристиан Рёсслер?

— Потому что это правда. Ты можешь потом позвонить Мартину Виттшореку — он подтвердит всё, что я тебе только что сказал.

— И почему ты говоришь мне это только сейчас?

— Я же только что пытался тебе объяснить. Мы не знали, как ты отреагируешь, если мы скажем, что действуем неофициально, за спиной руководителя следственной группы. Повторяю: на кону не только моя карьера.

Внезапное отчаяние, только что грозившее парализовать её, отступало всё дальше, и чем больше Кристиан объяснял, тем яснее становилась общая картина.

Ей одновременно пришли в голову две вещи.

— Я видела тебя ещё в той больнице. Откуда ты мог заранее знать, что мы поедем туда?

— Не мог, — спокойно ответил Кристиан. — Я ехал за вами. Ещё когда позвонил твой муж, я выехал следом за Мартином и его коллегой от участка. Мартин всю дорогу видел меня в зеркале заднего вида.

— А что с Розмари Венглер?

— Нам нужно было убрать её, чтобы я мог занять место рядом с тобой.

— Она звонила в полицию, когда отвезла меня к Эльке?

— Нет.

Не она. Не Рози. Слава богу.

Сибилла вынуждена была признать: теперь кое-что, казавшееся ей прежде странным, начинало складываться в единую картину. Но далеко не всё.

— Но если не Рози вызвала полицию, тогда кто?

— Я. Я всё время был рядом и, разумеется, проследил за вами до квартиры твоей подруги. Я позвонил Мартину и сообщил, где ты находишься. А он рассказал Гроэ историю про анонимную звонившую — и таким образом я смог добиться, чтобы ты рассталась с этой Розмари и приняла меня в качестве помощника. Было очевидно, что ты сбежишь, ведь где бы ни стоял Мартин — это и стало бы нашим путём отхода.

— Значит, все эти разговоры о том, что Рози заодно с преступниками, тоже были враньём?

Он покачал головой из стороны в сторону.

— Нам кажется весьма странным, что она всякий раз оказывалась рядом именно тогда, когда тебе нужна была помощь. Да и помимо этого есть немало признаков того, что она как-то замешана во всём этом деле.

— Но она единственная, кто всё это время мне верил! Она ни разу не усомнилась в том, что у меня есть сын. Она хотела помочь мне найти его и…

Лицо Кристиана изменилось.

— Ты хочешь сказать, что именно это и доказывает — она с ними заодно, так?

— Будь честна сама с собой, Сибилла! С самого начала абсолютно всё говорило против твоей истории и против этого мнимого ребёнка. И тут появляется женщина, которую ты знаешь каких-то несколько часов, — и не просто верит тебе на слово, нет: она ещё и хочет помочь тебе искать этого ребёнка?

Сибилла задумалась. С его точки зрения — с точки зрения полицейского, который во что бы то ни стало хотел схватить этих преступников, — он, пожалуй, был прав.

Но ей всё равно не хотелось продолжать с ним разговор о Рози.

— А что с Ханнесом? И с Эльке? Что вы думаете о них?

— Нет никаких сомнений в том, что ты выглядишь иначе, чем та Сибилла Аурих, которая запечатлена на всех фотографиях, что Мартин мне показывал. Мы вполне допускаем, что эти люди провели над тобой косметическую операцию с применением технологии, позволяющей достичь подобного результата всего за два месяца.

Он помолчал.

— Но попробуй взглянуть на всё это глазами своего мужа. Его жена бесследно исчезает. Два месяца — ни единого признака жизни, ни единого требования, которое указывало бы на похищение. Полиция не находит ни малейшей зацепки. По прошествии такого срока надежда увидеть жену живой начинает угасать. Все готовятся к худшему — к тому, что Сибиллы Аурих больше нет в живых.

Больше нет в живых…

— И вдруг появляется совершенно незнакомая женщина, которая, по всей видимости, знает мельчайшие подробности жизни Сибиллы Аурих — до последней детали, — но выглядит совсем по-другому и несёт какой-то бред о ребёнке, которого у Сибиллы Аурих совершенно точно нет. Как бы ты поступила на его месте?