А что, если она вовсе не была по-настоящему удивлена?

И почему Эльке заинтересовало имя Рози? В такой-то ситуации?

— Почему ты, кстати, не хотела, чтобы я назвала Эльке твоё имя? — спросила Сибилла, повернувшись к Рози, которая с серьёзным видом не отрывала глаз от дороги.

— Это было просто чувство, — ответила та, не отводя взгляда от трассы. — Я просто удивилась. Два месяца ты была в розыске, два месяца все основания были полагать, что ты стала жертвой преступления. И вот ты вдруг объявляешься — а твоя близкая подруга интересуется какой-то незнакомой женщиной, в то время как ты, обезумев от страха, спрашиваешь о своём ребёнке.

На мгновение — не дольше секунды — Рози бросила на неё быстрый взгляд.

— Я не хочу обидеть твою подругу Эльке, правда. Но эта её реакция мне кажется более чем странной.

— Ты права. Но зачем ей так себя вести? — Я не понимаю. Я просто ничего из этого не понимаю.

Рози шумно выдохнула, но промолчала.

— Ты думаешь, она заодно с Ханнесом, да? — не отступала Сибилла. — Ты считаешь, Ханнес позвонил ей и предупредил, когда узнал, что я ускользнула от тех двоих полицейских. Я права?

Рози по-прежнему молчала. Сибилла отвернулась и прижалась лбом к боковому стеклу.

«Мы встретимся во сне, вдали от бурь этого мира. Я буду смотреть тебе в глаза, пока ты не упадёшь в мои объятья, ведь я знаю — ты существуешь. Раньше ли, позже — с каждым днём всё ближе, ведь все мои блуждания — это путь к тебе».

Она слышала голос Петера Маффая так отчётливо, словно он сидел прямо рядом с ней и пел эту песню только для неё.

Откуда берутся эти песни? Сибилла не помнила, чтобы когда-либо была поклонницей Петера Маффая, и всё же знала многие его тексты — строчка за строчкой. Откуда же?

Гладкая прохлада стекла приятно остужала лоб. Она наблюдала, как в бесконечной мелькающей веренице деревья и кусты возникали слева и в доли секунды исчезали за правым краем поля зрения. Она пыталась выхватить глазами отдельное дерево на его коротком стремительном пути вдоль окна, пыталась удержать его взглядом — но не могла. Они мелькали слишком быстро.

Мало-помалу кусты и деревья слились в зеленовато-бурый поток, который, вопреки всем законам природы, мчался в вертикальном русле прямо за боковым стеклом с безумной скоростью. А затем картина вновь изменилась — деревья вернулись.

Нет, это были другие деревья. Эти не проносились мимо — они стояли спокойно и величественно на приторно-зелёной лужайке. С их низко свисающих ветвей тянулись пёстрые гирлянды, а под кронами расположились столы и стулья, украшенные серпантином и воздушными шарами. Ветер играл с ними, мягко раскачивая из стороны в сторону, а потом внезапно толкал с силой, и шары ударялись о спинки стульев.

Поначалу Сибилла видела эту сцену сверху, чуть наискосок, но постепенно стала её частью — увидела смеющихся детей и улыбающихся взрослых, увидела их словно… словно глазами участника этого… праздника? Дня рождения?

Один из столов был украшен особенно ярко, и перед местом во главе стояла именная табличка в форме золотой короны. Сибилла знала, какое имя на ней написано, ещё прежде, чем смогла его прочесть. Она знала наверняка, что написала это имя собственной рукой.

Лукас. Эта золотая картонная корона стояла на столе перед ним на его шестом дне рождения.

Но где он? Где мой мальчик?

Она попыталась оглядеться, найти его, но ни угол обзора, ни фрагмент сада, доступный её взгляду, не менялись. Она всматривалась в лица больших и маленьких фигур, которые беспечно стояли или прыгали вокруг неё, искала среди них знакомые черты — и не находила.

Лица казались безжизненными, хотя губы на них двигались, рассказывали, смеялись, — словно все эти дети и взрослые были обёрнуты в невидимую оболочку, от которой настоящая, ощутимая жизнь просто отскакивала.

И всё же в каждом из этих лиц было что-то смутно знакомое. Как такое возможно?

Сад, в котором проходил праздник, тоже не был её домашним садом. Но ей всё равно казалось, что она его уже видела.

На фотографии? В гостях у кого-то? Я — не — знаю.

Но это чувство, что…

Яркие воздушные шары исчезли. Мужчины, женщины и дети растворились в воздухе. Деревья превратились в бесформенную зелёную массу, а затем снова проступили отдельными силуэтами, которые, едва Сибилла успевала их заметить, уже пролетали мимо.

— Сибилла? Всё в порядке?

Она вздрогнула и обернулась к Рози, которая бросила на неё короткий обеспокоенный взгляд.

— Да, я… задумалась.

— Кто бы тебя за это упрекнул? Но тебе всё-таки нужно сказать мне, куда ехать.

Сибилла огляделась — потребовалось некоторое время, прежде чем она поняла, где они находятся. Рози съехала с автобана на нужном повороте и теперь двигалась по Франкенштрассе.

— Вон там нужно повернуть налево. Уже недалеко.

Она подсказала Рози последний отрезок пути, и без малого через пять минут они стояли перед многоквартирным домом, на третьем этаже которого Эльке уютно обустроилась на восьмидесяти квадратных метрах.

Парковочных мест перед домом не оказалось, и Рози просто заехала двумя колёсами на тротуар.

— Я останусь в машине, — объяснила она, встретив вопросительный взгляд Сибиллы. — Не хватало ещё, чтобы мою машину эвакуировали. К тому же, наверное, лучше, если ты поговоришь с подругой наедине.

Сибилла кивнула, не раздумывая, и вышла.

Тяжёлая деревянная дверь оказалась лишь прикрыта. За ней тянулся полутёмный подъезд, в который сквозь фрамугу над входом проникало скудное дневное освещение. Два велосипеда, прислонённые друг за другом к стене, казались исполинскими насекомыми с другой планеты.

Лифта в доме не было. Сибилла перешагивала через две серые каменные ступеньки разом и вскоре, тяжело дыша, стояла перед тёмно-коричневой дверью квартиры на третьем этаже.

«Эльке Бернхаймер» — значилось на полоске бумаги, вставленной под плексигласовую пластинку рядом со звонком.

Но прежде, чем Сибилла успела нажать на кнопку, дверь открылась, и на пороге возникла Эльке — на несколько сантиметров ниже неё, с приятной внешностью, разве что с парой лишних килограммов на бёдрах.

И вот оно снова нахлынуло — это чувство, что что-то не так. То самое чувство, которое она уже испытала вчера, когда Рози высадила её у дома.

Но на этот раз оно было отчётливее. Сибилла даже точно знала, что именно показалось ей неправильным. Почему Эльке ниже меня? Они ведь были примерно одного роста. Или после этих двух месяцев она и это помнит неверно?

Но — неважно! Есть вещи куда важнее. Интересно, Эльке поведёт себя так же, как Йоханнес? Будет делать вид, что не знает меня, и…

— Привет, Сибилла, рада тебя видеть, — сказала Эльке.

Сердце Сибиллы подскочило к горлу. Эльке просто стояла в дверях и улыбалась какой-то очень странной улыбкой.

Сибилле вглядывалась в обрамлённое светлыми кудрями лицо — такое знакомое и в этот миг такое бесконечно чужое — и теперь была уверена: Йоханнес как минимум позвонил её подруге.

Скорее всего, всё было куда хуже.

Эльке — та Эльке, которую она знала, — ни за что не стояла бы вот так спокойно в дверях. Её Эльке бросилась бы ей на шею, расплакалась, обняла, стиснула в объятиях.

Мысли Сибиллы неслись вскачь. Может, просто убежать? Но Эльке, казалось, почувствовала, что происходит у неё внутри.

— Я… Простите, я не могу. Это слишком серьёзно. Мне звонил Йоханнес. Йоханнес Аурих. Но вы наверняка уже догадались, правда?

В её голосе не было агрессии, но странная приветливость исчезла — и из голоса, и с лица, — уступив место явной неуверенности. Или это был страх?

Сибилла чувствовала, как пульс колотится в горле и в висках. Она решилась идти в атаку.

— Значит, ты тоже с ними заодно, Эльке? — Она старалась говорить подчёркнуто спокойно. — Именно ты? Зачем вы это со мной делаете? Можешь хотя бы объяснить? О чём всё это? О деньгах? Я имею в виду… — Или у тебя роман с Ханнесом? Какого чёрта вам нужно, Эльке? Что?!

На последних словах голос сорвался на крик — такой громкий, что Эльке вздрогнула и бросила быстрый взгляд вдоль короткого коридора.

— Прошу вас, заходите, — сказала она, и в её голосе зазвучала почти мольба. — Пожалуйста.

ГЛАВА 17.

Ночь выдалась прохладной. Не холодной. Холод — это совсем другое. Когда в Сахаре после заката кварцевый песок за считаные минуты отдаёт накопленный жар в космическую пустоту и температура падает на пятьдесят градусов — вот тогда по-настоящему холодно.

Ганс знал, что такое действительно холодные ночи.

Когда в доме погас последний свет, он выждал ещё час и лишь после этого позволил себе немного поспать.

Сиденье BMW было куда удобнее, чем в его старой французской малолитражке, однако он мгновенно просыпался от малейшего звука, проникавшего через приоткрытое на четверть боковое стекло. Привычка, от которой ему, вероятно, уже никогда не избавиться.

Даже мягкий шорох — кошка в семь минут четвёртого протиснулась сквозь самшитовую изгородь прямо рядом с машиной — вырвал его из забытья.

Около пяти он поднял спинку кресла повыше.

Он думал о Джейн.

Значительно позже женщины наконец вышли из дома и сели в машину. Ганс уже догадывался, куда они направятся. Визит в тот дом престарелых Доктор не предсказывал, зато предсказал другой.

Его предположение окрепло, когда они выехали на автобан, и превратилось в уверенность, когда впереди показался Штадтамхоф.

Парковочных мест вблизи дома, у которого остановился красный автомобиль, было ничтожно мало. Ганс свернул в узкий переулок и нашёл свободное место, зарезервированное для местных жителей.

Риск получить штрафную квитанцию его не пугал — он ехал на машине Йоахима. Свой собственный автомобиль он никогда не ставил там, где мог нарваться на штраф. Крайне важно было избегать любого контакта с полицией, из-за которого его могли бы вырвать — как элемент — из важнейшей цепочки событий.

Последствия могли оказаться катастрофическими.

Если, к примеру, именно в этот момент его остановит полицейский и он не сможет видеть, что происходит там, напротив, — с Джейн может случиться нечто такое, что он, Ганс, обязан был предотвратить любой ценой, но уже не сумеет повлиять на ход вещей.

Вследствие этого Джейн, возможно, совершит поступки, которые приведут её к сведениям, о которых ей ни в коем случае не следовало узнавать. И тогда Доктор придёт в ярость, потому что у него возникнут неприятности. Очень серьёзные неприятности.

Доктор, быть может, прикажет ему сделать с Джейн нечто такое, чего он сделать не сможет. И тогда произойдёт что-то по-настоящему чудовищное.

Значит, ему, Гансу, придётся убить полицейского — коротким, точным ударом в основание черепа, — чтобы события вокруг Джейн Доу развивались именно так, как спланировал Доктор. Однако смерть полицейского, в свою очередь, породит иные цепочки событий, которые…

Ганс заставил себя прекратить об этом думать.

Обычно он пытался продумывать подобные вещи до самого горького конца. Но это, как правило, занимало очень много времени и порой приводило к тому, что ему хотелось закричать в голос — потому что невообразимое количество последствий, порождаемых одним-единственным малым вмешательством в ход вещей, он уже не мог охватить рассудком.

Когда он снова свернул на улицу, где стоял дом, то с облегчением обнаружил, что красная машина по-прежнему на месте. За рулём сидел кто-то, и Ганс прекрасно знал, кто именно.

Он присел на край каменной цветочной кадки метрах в пятидесяти и стал ждать.

Минут через десять-двенадцать слева появился полицейский автомобиль.

Секундой позже справа на высокой скорости подлетела гражданская машина и остановилась прямо за патрульным автомобилем, подъехавшим с того же направления.

Двое мужчин вышли и принялись возбуждённо переговариваться с одним из полицейских в форме, который буквально выпрыгнул из бело-зелёного автомобиля.

Ганс знал этих людей в штатском. Одного из них — значительно лучше, чем другого.

ГЛАВА 18.

Сибилла чувствовала взгляд Эльке, упиравшийся ей в спину, пока она целеустремлённо шла к маленькой уютной кухне. Здесь они обычно сидели вместе, пили капучино, разговаривали, смеялись…

Она села за небольшой стол — на тот стул, на котором сидела всегда, — и посмотрела на Эльке, вошедшую следом.

— Можно мне капучино?

Эльке кивнула с тревожным выражением лица.

— Да, конечно. С двумя ложками сахара?

Сибилла коротко рассмеялась.

— Ты прекрасно знаешь, что я не люблю сахар в капучино. Можешь прекратить эти игры?

Без всякого предупреждения Эльке разрыдалась. Прижав ладонь ко рту, она рухнула на стул напротив Сибиллы и наклонилась так низко, что лоб почти коснулся столешницы.

Сибилла смотрела на неё, видела, как вздрагивают плечи подруги, и не смогла удержаться — положила руку ей на голову и мягко погладила по кудрям.

— Значит, ты всё-таки что-то ко мне чувствуешь, Белла.

Заплаканное лицо медленно приподнялось.

— Белла? Так меня Сибилла всегда называла. Откуда вы…

Сибилла резко отдёрнула руку.

— Вы все тут с ума посходили? Посмотри на меня, Эльке. Посмотри внимательно. Сюда, — она указала разведёнными указательным и средним пальцами на свои глаза, — смотри сюда. Я не знаю, случилось ли что-то с моим лицом, понятия не имею! Но загляни мне в глаза, Эльке. Мы знакомы столько лет — ты должна узнать меня хотя бы по глазам.

Они долго смотрели друг на друга. Эльке слегка прищурилась. Потом вытерла лицо тыльной стороной ладони и шумно шмыгнула носом.

— Я не знаю, чему ещё верить. Вы не похожи на Сибиллу, но ваша манера говорить… как у неё. Даже голос звучит похоже. И двигаетесь вы как она, и, очевидно, знаете о ней очень много. Что вы с ней сделали? — всхлипнула она. — И зачем? Что… что вам нужно?