Она покачала головой, затем осторожно взяла его руку в свои. Взгляд её карих, как у лани, глаз был мягким и просил понимания.

— Фридрих, не пойми меня неправильно — твоё предложение мне очень льстит. Но ты забыл кое-что решающее. А как же любовь? Брак — это не союз по расчёту, который заключают потому, что он удачно вписывается в чьи-то планы. Брак — это следствие чувства, когда уже не можешь жить без другого человека. Скажи: ты любишь меня, Фридрих?

— Ты меня восхищаешь, — ответил он. — Я считаю тебя прекрасной и думаю, что ты — именно та женщина, которая мне нужна. Ты заслуживаешь лучшей участи, чем та, что имеешь сейчас. Чего тебе ещё нужно от мужчины? Я предлагаю тебе шанс, какой выпадает раз в жизни.

Она снова покачала головой.

— Фридрих, мне жаль, но без любви — нельзя. Любовь — это чувство, которое не поддаётся практическим расчётам. Она противится всякому разуму и не подстраивается под удачные обстоятельства. Всё, что ты перечислил, — добротная основа для делового партнёрства, но не для брака. Пожалуйста, не сердись. Я отношусь к тебе по-человечески тепло, восхищаюсь твоими амбициями и твоим умом. Но я не люблю тебя. И, думаю, ты тоже меня не любишь. Когда-нибудь, пережив настоящую любовь, ты задним числом признаешь мою правоту и, быть может, даже будешь благодарен, что я не приняла твоё предложение. Мне жаль, Фридрих. Я не могу стать твоей женой.

Фридрих коротким нажимом большого пальца раздавил муравья. Молча поднялся и стремительно ушёл.

Внутри него что-то стояло на грани взрыва. Она отвергла его. Невероятно. И лишь из-за каких-то романтических, почти абсурдных фантазий. Ему хотелось вернуться и отвесить ей звонкую пощёчину — вернуть её в реальность. Но это, вероятно, дало бы обратный эффект.

Он остановился. Глубоко вдохнул. Что ж. Он найдёт другой способ привести её к здравому смыслу.

С непоколебимой уверенностью в том, что Эвелин Гаймерс всё равно станет его женой, он развернулся и пошёл обратно. Сел на то же место, где уже сидел напротив неё, и улыбнулся.

— Я на тебя не злюсь, Эвелин. Но и ты, пожалуйста, не злись на меня, если я не приму твоё «нет» за окончательный ответ. Ты ещё передумаешь. Обязательно. Я твёрдо в это верю.

— Фридрих, я не могу предписывать тебе, во что верить и о чём думать. Я могу лишь сказать, что тебе не стоит питать надежд: со своей стороны, я абсолютно уверена — я не передумаю.

С этими словами она поднялась, нырнула под ветви и через несколько секунд исчезла из поля его зрения.

Это мы ещё посмотрим, маленькая учительница.

Без пяти девять следующим утром все собрались в актовом зале. Помимо выпускных классов здесь присутствовали и младшие — те, кому предстояло сдавать экзамены на аттестат в будущем году. Они считали большой честью стать свидетелями этого исторического события: сегодняшний день был стартовым выстрелом для следующей фазы проекта «Симон». Первые Симониты были готовы разлететься по свету, чтобы посеять семена Братства.

Выпускники были облачены в чёрные костюмы — нечто среднее между фраком и военным мундиром, пошитые в Кимберли по личным эскизам Германа фон Зеттлера. На плечах у каждого поблёскивали по три золотые пуговицы — знаки различия, достойные высокого офицера. Чёрные бабочки на накрахмаленных белых рубашках сидели безупречно. Личные «сопровождающие» помогали одеваться и зорко следили за каждой деталью туалета.

Теперь молодые люди стояли небольшими группками: одни смеялись, другие вели серьёзные разговоры вполголоса. В воздухе висело предчувствие перемен, и напряжённый смех лишь отчасти скрывал их волнение.

Когда Герман фон Зеттлер вошёл в зал, мгновенно воцарилась тишина. Все взгляды устремились к Магу и следили, как он проходит мимо рядов стульев к небольшому подиуму, установленному перед стеной с огромным символом Братства. Достигнув подиума, фон Зеттлер развернулся и несколько долгих секунд молча созерцал молодых людей в тёмных костюмах. Увиденное, судя по всему, его удовлетворило.

— Я горжусь, — произнёс он наконец, весомо кивнув. — Я горжусь тем, что сегодняшним торжеством мы открываем следующий этап на нашем пути. С этого дня мы активно вмешиваемся в ход мировых событий. Пока незаметно для всех остальных — но не без последствий.

Он снова кивнул — медленно, с расстановкой.

— И я горжусь вами, господа! Каждый из стоящих передо мной до сих пор оправдывал все возложенные на него ожидания. Пусть это лишь один шаг на длинном пути — но шаг чрезвычайно важный.

— В ближайшие дни вы покинете это гнездо, которое вас защищало. Вы отправитесь в Германию, к местам учёбы, чтобы вместе с другими молодыми людьми начать подготовку к духовному сану. Отныне речь пойдёт не только о том, чтобы накапливать знания. Нет — отныне вы должны действовать. Вы должны, точно опытные психологи, чувствовать: готов ли тот или иной из ваших не ведающих товарищей услышать о нашем великом деле — и когда именно. Вы станете проповедниками, несущими нашу идеологию. И вы будете солдатами, потому что вам предстоит сражаться за наше дело на передовой. Ваш ум и поддержка Симонитского Братства — вот ваше самое грозное оружие.

Взгляд фон Зеттлера скользнул по лицам стоящих перед ним. Задержавшись на миг на Фридрихе, он едва заметно кивнул ему и снова обратился ко всем.

— Когда я говорю, что в ближайшие дни вы покинете Кимберли, — это относится не ко всем без исключения. Один из вас не вернётся в Германию.

Молодые люди переглянулись, недоумённо пожали плечами. Но никто не проронил ни слова — что Герман фон Зеттлер отметил с видимым удовлетворением, прежде чем продолжить:

— Среди вас есть человек, который сочетает в себе все качества, необходимые для важной задачи, к которой я его избрал.

Он снова выдержал короткую паузу. Казалось, ему доставляло искреннее удовольствие наблюдать, как на лицах разгорается любопытство.

— Господа, один из вас останется здесь, в Кимберли, — чтобы я мог подготовить его к тому, чтобы однажды он возглавил Симонитское Братство. Прошу ко мне Фридриха фон Кайпена.

Все взгляды, точно намагниченные, приклеились к Фридриху, когда тот отделился от толпы и неторопливо двинулся к подиуму. Он выглядел спокойным, почти равнодушным. Но это впечатление было обманчивым: делая эти несколько шагов, он был предельно сосредоточен и ловил возможные реплики бывших одноклассников. Однако в зале стояла тишина.

Когда он оказался рядом с фон Зеттлером, тот с дружеской улыбкой положил ему руку на плечо и лёгким нажимом повернул так, чтобы все могли видеть его лицо.

— Господа, мой будущий заместитель и преемник — Фридрих фон Кайпен.

Сдержанный гул прошёл по залу, но большего не последовало. За годы молодые люди усвоили: решения Мага не обсуждают и не ставят под сомнение. Их принимают. Поэтому, когда фон Зеттлер, благожелательно глядя на Фридриха, начал аплодировать, все немедленно к нему присоединились.

Фридрих с серьёзным лицом кивнул залу, шепнул фон Зеттлеру несколько слов на ухо и вернулся на своё место. Те из одноклассников, кто прежде стоял вплотную, бессознательно отступили на шаг. Фридрих отметил это с тихим удовлетворением.

Герман фон Зеттлер продолжил речь, пророча Братству Симонитов блестящее будущее. Затем Гильмейер произнёс несколько слов для выпускников, «сопровождающие» разнесли на подносах высокие тонкие бокалы с шампанским, и зал распался на маленькие группки, звеневшие хрусталём.

Фридрих как раз беседовал с бывшим соседом по парте о его предстоящей учёбе в Гамбурге, когда перед ним внезапно возник Юрген Денгельман. Верхняя пуговица его белой рубашки была расстёгнута, ослабленная бабочка съехала набок.

— Мы с тобой здесь никогда особенно не ладили, фон Кайпен. Хотя, по правде говоря, я так и не понял — почему. Я считаю решение фон Зеттлера правильным. Хотел, чтобы ты это знал.

С этими словами он развернулся на каблуках и растворился в толпе так же стремительно, как и появился.

Вот как, Денгельман. Началось. Уже начинают подлизываться.

На кратчайший миг по лицу Фридриха скользнула улыбка. В кончиках пальцев странно покалывало. Дело не в шампанском, — он был в этом уверен. Его взгляд обшарил зал. Где Эвелин?

В это самое время Эвелин Гаймерс стояла в кабинете Германа фон Зеттлера. После объявления о преемнике он некоторое время незаметно наблюдал за молодой женщиной, а затем, когда все занялись шампанским и разговорами, бесшумно увёл её к себе — так, что никто ничего не заметил.

Беседа, которая, строго говоря, была не разговором, а монологом фон Зеттлера, — и в ходе которой несколько раз прозвучали имена родителей Эвелин, — имела вполне определённые последствия. Примерно час спустя Эвелин стояла перед Фридрихом. На её лице смешались ярость и обречённость, когда она ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом сообщила, что ещё раз обдумала его предложение. Если он всё ещё хочет её — она станет его женой.

Фридрих обнял её.

— Конечно, я всё ещё хочу тебя, Эвелин. Я же говорил: ты ещё передумаешь.

Он крепко прижал её к себе — так, что её губы оказались у самого его уха.

— Я никогда тебя не полюблю, Фридрих. Но, думаю, тебе это всё равно, — прошипела она, вырвалась из его рук и убежала.

Фридрих с победной улыбкой поднёс бокал к губам и осушил его одним глотком.

Никогда не полюбишь? В этом ты уже не так уж уверена.

Глава 05.

12 октября 1958 года — Кимберли.

— Мальчик, сэр, это мальчик! Мальчик, и он выглядит точно как вы!

Джасмин — дородная чернокожая домработница фон Зеттлера — так стремительно сбежала по лестнице с первого этажа, что соскользнула с нижней ступеньки и едва не рухнула на хозяина дома. Лишь его быстрая реакция спасла их обоих: он подхватил женщину, однако инерция массивного тела едва не опрокинула и его самого. Фридрих коротко выругался. Джасмин в ужасе распахнула глаза, попятилась на два шага и зажала рот ладонью.

— О Боже, простите, молодой господин! Мне так жаль — я от радости совсем потеряла голову. Умоляю, простите, такого больше не повторится.

— Всё в порядке, Джасмин. — Раздражение уже улетучилось с его лица. — Мальчик, говоришь? Я так и знал. Он здоров? Ну же, говори!

Он нетерпеливо стиснул её плечи, едва сдерживаясь, чтобы не тряхнуть.

— Да, сэр, он такой здоровый и крепкий, каким только может быть настоящий наследник. У него…

Но Фридрих уже её не слушал. Перешагивая через две ступени, он взлетел наверх.

— И вашей жене тоже хорошо, — добавила Джасмин вслед — уже пустоте.

Плотно задёрнутые бархатные шторы пропускали дневной свет лишь через узкую щель у самого пола — ровно настолько, чтобы погрузить комнату в густой сумеречный полумрак. Глазам Фридриха понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Постепенно из темноты проступила широкая кровать: на ней лежала Эвелин, вся в испарине, и смотрела на него. На полу темнела куча окровавленных тряпок. Рядом стояла молодая служанка — та самая, чьего имени Фридрих так и не удосужился запомнить, — и покачивала в руках белоснежный свёрток, словно напевая одной ей слышимую колыбельную.

С благоговением Фридрих шагнул к девушке. Та чуть наклонилась вперёд, открывая ему маленькое, сморщенное личико сына.

— Славный мальчуган, Фридрих. Поздравляю!

Он вздрогнул от неожиданности: доктор Фисслер стоял за его спиной. Не отрывая взгляда от ребёнка, Фридрих ответил:

— Спасибо. Он здоров?

— Всё так, как и должно быть. Как же назовём этого богатыря?

Седовласый врач — давний доверенный Германна фон Зеттлера — подошёл ближе и тоже склонился над младенцем, неторопливо вытирая полотенцем руки и предплечья.

— Германн. Он будет Германном. В честь человека, которому я так многим обязан.

— Он, конечно, очень обрадуется. А когда он вернётся из Германии?

— На следующей неделе, — ответил Фридрих, бережно проведя ладонью по пушистой головке сына.

Доктор Фисслер кивнул и, помолчав, добавил:

— Твоя жена, кстати, была очень храброй. Ягодичное предлежание. Она потеряла немало крови, но держалась до конца, помогала, как могла. Ты можешь ею гордиться.

Фридрих наконец оторвал взгляд от сына и посмотрел на врача.

— Ягодичное предлежание? Что это значит?

— Ну, твой сын предпочёл явиться на свет с гордо поднятой головой.

Фридрих смотрел непонимающе, и врач снисходительно улыбнулся:

— Он лежал неправильно, Фридрих. Вышел сначала ногами. Такое может плохо кончиться — и для матери, и для ребёнка.

Фридрих отвернулся от доктора и подошёл к кровати. Убрал со лба жены прядь волос, прилипшую от пота, мимолётно поцеловал её в лоб. Она приняла этот жест без всякого выражения.

— Спасибо тебе за то, что подарила мне здорового сына.

Эвелин с видимым усилием пошевелила губами, но слова растворились в воздухе прежде, чем достигли его слуха. Он склонился ниже, почти касаясь её губ ухом.

— Что ты хотела сказать?

— Я не дарила его тебе. Ты его забрал.

Пятью днями после рождения маленького Германна фон Кайпена фон Зеттлер вернулся из Германии. Никто не знал истинной причины его поездки. Даже Фридрих.

Менее чем через час после прибытия — когда солнце только-только скрылось за горизонтом — он велел передать через Джасмин, что желает немедленно видеть Фридриха в своём кабинете.

Войдя в комнату, обшитую тёмным красным деревом, Фридрих увидел фон Зеттлера: тот сидел, закинув ногу на ногу, в одном из трёх массивных кожаных кресел, сгруппированных вокруг низкого столика. В руке он держал пузатый бокал с коньяком. Приподнял его в знак приветствия и кивнул в сторону угловой витрины, где поблёскивало немало благородных напитков.

— Добрый вечер, Фридрих. Поздравляю с крепким мальчиком. Рад твоему выбору имени. Налей себе и садись — нам есть что обсудить.

Приветствие вполне в духе фон Зеттлера, даже после долгого отсутствия: никаких предисловий, никаких ритуалов — лишь суть. Так было всегда, не имело значения, сколько они не виделись — пять минут или две недели.