На лице Денгельмана что-то дёрнулось. Но он тут же снова ухмыльнулся — с вызовом.

— Штаны, что ли, полны, фон Кайпен? Если ты всё ещё не понял: Гильмейер может катиться к чёрту — меня он не сломает. Думаю, я наконец задам тебе хорошую трёпку. Давненько пора. — Он отпустил плечо Фридриха, отступил на шаг и поднял кулаки. — Ну давай, иди сюда.

Но Фридрих и не думал отвечать на этот спектакль. Он лишь смотрел на Юргена сверху вниз и произнёс холодно, почти лениво:

— Если ты ещё раз меня тронешь, Денгельман, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

На широком лице снова проступила неуверенность. На этот раз она медлила уходить.

— И что же ты сделаешь, фон Кайпен? Настучишь папаше фон Зеттлеру? Или Гильмейеру? — насмешливо бросил Денгельман, но прежней самоуверенности в голосе уже не было — лишь её жалкая оболочка.

— Нет, — только и ответил Фридрих, не отводя взгляда.

Он видел внутреннюю борьбу, которую вёл Юрген с самим собой. Через несколько секунд тот опустил руки и попытался снова изобразить надменную ухмылку — но получилось плохо, и это лишь подлило масла в огонь его злости.

— Ты не стоишь того, чтобы я пачкал руки, фон Кайпен, — прошипел он — и рванул прочь.

Фридрих обернулся и смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за изгибом тропы. Денгельман так и не оглянулся.

Едва Фридрих вступил на территорию усадьбы, мысли об инциденте растворились сами собой — точно пыль, оседающая после шага. Прежде чем переступить порог главного дома, он быстро отряхнул форму: короткие хаки-шорты и рубашку с погонами и двумя нагрудными карманами — стандартное обмундирование, выданное в самом начале. Большинство воспитанников уже носили второй комплект: из первого давно выросли.

— Садись, Фридрих, — произнёс Герман фон Зеттлер, указав на стул напротив.

Едва юноша опустился на сиденье, хозяин кабинета продолжил — без предисловий, сразу по существу:

— Пора нам с тобой всерьёз поговорить. Я наблюдаю за тобой уже довольно давно. Пусть мы видимся редко, но я знаю о тебе всё — до мелочей. Ты с большим отрывом лучший ученик своего класса. В твоём табеле — одни единицы. Ты мог бы быть первым учеником всей школы — а у нас уже почти двести человек, — если бы не одна четвёрка. Этот Денгельман из S-I-c имеет по математике и физике двойки, но в его табеле нет ни одной тройки. Поэтому он — лучший. Почему же именно по религии у тебя так плохо? Ты ведь знаешь, насколько важен этот предмет.

Фридрих не опустил головы. Взгляды встретились.

— В следующем году у меня будет единица и по религии, господин фон Зеттлер.

— Я ни секунды не сомневаюсь, что так и будет — если ты этого захочешь. Но почему только в следующем году?

— Потому что предмет меня не особенно интересует.

Фон Зеттлер откинулся в кресле и негромко фыркнул. Фридриху почудилось, что в его взгляде мелькнуло разочарование — но старик тут же взял себя в руки.

— С учётом того, что ты будешь изучать богословие, это не самая благоприятная предпосылка, — холодно заметил он.

— Я знаю. Поэтому в следующем году оценки будут лучше. — Фридрих чуть помедлил. — Но могу я сказать вам откровенно?

Маг братства молча кивнул.

— Дело не в том, что весь предмет меня усыпляет. То, что господин Кюнсвальд рассказывает нам о Ватикане, — действительно интересно. Политические и экономические манёвры Римской курии невероятны. Если представить, что кто-то из нас однажды окажется наверху… возможности поистине безграничны. Я убеждён, что план братства сработает. Только… — Он на секунду запнулся. — Я не думаю, что буду среди тех, кто доберётся до самой вершины. Я не выношу этой пустой молитвенной суеты. А руководящие идеи католической церкви считаю попросту смехотворными. Я не могу с этим себя соотнести. Мне жаль, господин фон Зеттлер. Боюсь, я вас разочарую.

Фон Зеттлер несколько секунд разглядывал серьёзное лицо юноши, в котором с годами всё явственнее проступали жёсткие черты. Затем резко выпрямился.

— Я рад, что ты так честен со мной, Фридрих. Ничего другого я от тебя и не ожидал. Сейчас я сделаю тебе одно предложение. Но прежде ты должен кое-что пообещать: независимо от того, примешь его или нет, ты не скажешь об этом ни одному человеку. Даже Хансу. Слово чести.

Фридрих вопросительно посмотрел на обветренное, изборождённое морщинами лицо и молча кивнул.

— Хорошо. Я тебе доверяю — и знаю, что ты меня не подведёшь.

Слова прозвучали почти по-дружески. Почти. Угроза, скрытая в них, была едва различима — как лезвие под шёлком.

— Я хотел бы вывести тебя из программы.

По телу Фридриха прошёл резкий внутренний толчок. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Значит, вы больше не верите в меня и мои способности. — Голос его остался ровным. — Хорошо. И что дальше? Со мной случится такой же прискорбный несчастный случай, как полтора года назад — с тем мальчиком из Кёльна? Или как полгода назад — с двумя братьями из Мюнхена? Потому что я был с вами честен? Вам было бы приятнее, если бы я сказал, что люблю уроки религии — просто до сих пор отдавал больше времени остальным предметам? Или мне следовало заявить, что я убеждён: однажды стану римским кардиналом, быть может — даже папой, и буду вершить судьбы церкви? Принесла бы эта ложь пользу нашему великому делу?

Он говорил ровно и быстро — и с каждым словом в голосе нарастала сталь.

— С тех пор как я здесь, я многое узнал об идеалах и целях братства. И могу вас заверить: я полностью на стороне этого дела. Именно поэтому я сказал вам правду. Я хочу внести свою часть в объединение мира под руководством Симонитов. Но я хотел уберечь вас от ложных надежд. Вот и всё. — Пауза. — Когда за мной придут?

Так с фон Зеттлером ещё никто не говорил. Никто из мальчиков. Старик решительно опустил ладонь на стол — не удар, но нечто к нему близкое.

— Довольно, фон Кайпен! Ты явно забываешь о должном уважении. А теперь выслушаешь меня. Если я говорю, что хочу вывести тебя из программы — я имею в виду только обучение богословию. Аттестат зрелости ты получишь вместе со всеми. А после этого — пройдёшь у меня совершенно особую, частную подготовку. Окончательного торжества нашего дела я, пожалуй, уже не застану. И сына, способного принять роль Магуса, у меня нет. — Он сделал паузу, и взгляд его сделался острым, почти осязаемым. Затем чуть наклонился вперёд: — Я хочу сделать тебя своим преемником. Что ты на это скажешь?

Ответ последовал почти мгновенно.

— Хорошо.

Фон Зеттлер опешил.

Он был готов ко многому: к удивлению, к восторгу, к скепсису, к едва скрываемому страху. Но этот короткий ответ — лишённый малейшего оттенка эмоции, произнесённый так, словно речь шла о чём-то давно решённом, — всё же застал его врасплох.

Тишина в кабинете сделалась почти вещественной. Только большие часы на стене за спиной Фридриха мерно отсчитывали секунды — равнодушные и точные, как сам ход вещей.

Наконец глаза фон Зеттлера медленно сузились.

— Ты это предчувствовал, верно? — произнёс он тихо. — Более того — ты целенаправленно к этому шёл.

Ответа не последовало.

— Вот почему у тебя именно по религии такая оценка. Ты хотел ускорить моё решение — дать мне понять, что ты превосходен во всём, но богословие тебе не подходит. Ну же, скажи мне: прав ли я, Фридрих фон Кайпен?

Уголки губ Фридриха чуть дрогнули. Лицо осталось совершенно серьёзным.

— Разве предвидение не одно из важнейших качеств, без которых руководство братством невозможно?

Фон Зеттлер медленно откинулся в кресле.

— Ты опасный молодой человек, Фридрих, — произнёс он тихо.

И вдруг разразился громким смехом.

— Но именно это доказывает мне, что я сделал правильный выбор.

Глава 04.

12 февраля 1954 — Кимберли

Солнце — огромный раскалённый шар — висело над самым горизонтом, заливая скудный ландшафт нереальным багровым светом, точно прожектор над гигантской сценой. Несметные полчища сверчков неустанным стрекотом провожали грандиозный финал уходящего дня. Ещё несколько минут — и вместе с темнотой придёт долгожданная прохлада, даруя и людям, и животным возможность наконец вздохнуть полной грудью.

Фридрих сидел под корявым баобабом. Это место — всего в нескольких минутах ходьбы от интерната — было его тайным убежищем, куда он в последние годы неизменно уходил, когда хотел побыть один. Сегодня он впервые намеревался нарушить эту привычку. Прислонившись спиной к старому стволу, он наблюдал за природным представлением и ждал Эвелин.

Предстоящий разговор давил на него, как камень. Пять лет минуло с тех пор, как он впервые увидел Эвелин, — и почти столько же он знал с холодной, математической точностью: она и есть та женщина, которая должна быть рядом с ним. Всё это время он терпеливо ждал момента, когда она перестанет быть его учительницей. Не проронил ни слова, не выдал себя ни единым жестом. Но теперь аттестат зрелости лежал у него в кармане, и настало время расставить все точки над «и».

Уголок его рта дрогнул в лёгкой усмешке. Школьные годы остались позади. Как быстро всё пролетело — если смотреть назад. Он окончил школу с безупречной единицей и тем самым раз и навсегда доказал этому недотёпе Денгельману, насколько превосходит его.

Денгельман был честолюбив и всю школьную жизнь трудился с истовым усердием ради хороших оценок. Итогом этих усилий стала отметка «один и две десятых» — второй по силе аттестат в выпуске. Награда за прилежание, не более.

Фридриху же почти никогда не приходилось учиться. Всё, однажды прочитанное, несмываемо отпечатывалось в памяти и в любой момент могло быть извлечено — точно из безупречно организованного архива. Этот дар превращал школу в необременительную прогулку. Для большинства учителей — и для Эвелин в том числе — он был образцовым учеником, чьи успехи снова и снова ставили в пример остальным.

И вот теперь лучший ученик школы собирался признаться своей бывшей учительнице в чувствах и наметить контуры их совместного будущего. При этом ни на секунду ему не приходила в голову мысль, что она может отказать. А с какой, собственно, стати? Разница в девять лет казалась ему ничтожной — он почти никогда о ней не думал. Они разделяли одну идеологию, служили одной великой цели. Он был умён и к тому же однажды возглавит Братство. Она же — всего лишь маленькая учительница. Что могло выпасть ей лучше этого?

Шорох вырвал его из раздумий. Пригнувшись, Эвелин выскользнула из-под низко свисающих ветвей и, дружелюбно улыбаясь, остановилась перед ним.

— Здравствуйте, Фридрих. Я пришла — пунктуально и с немалым любопытством. Что же такого важного вы хотели мне сообщить?

Фридрих вскочил и указал на ствол дерева.

— Пожалуйста, садитесь, фрау Гаймерс. Так разговаривать удобнее.

Всё так же улыбаясь, она опустилась на траву и прислонилась спиной к баобабу. Фридрих устроился напротив, по-турецки, и уставился на неё — но не смог вымолвить ни слова. Через несколько мгновений она с лёгким смущением развела руками.

— Господин фон Кайпен? Вы ведь хотели мне что-то сказать? Я вся внимание.

Фридрих отвёл взгляд от её лица и глубоко вдохнул.

— Завтра состоится выпускной, а через несколько дней первый выпуск уедет в Германию. Каждый из нас получит жильё по месту будущей учёбы и постарается как можно скорее там обустроиться.

Эвелин недоумённо пожала плечами.

— Но я ведь это давно знаю, Фридрих.

Фридрих одарил её снисходительной улыбкой.

— Терпение, дорогая фрау Гаймерс. Прошу вас на минуту оставить вашу учительскую манеру. Если вы вдруг забыли: я больше не ученик, которого нужно понукать, чтобы он наконец перешёл к делу. Я хочу рассказать вам кое-что, не имеющее отношения к школе, и прошу позволить мне самому выбрать, как именно я это сделаю. Хорошо?

На миг по её миловидному лицу пробежала тень удивления, но затем она молча откинулась назад и посмотрела на него с любопытством.

— Итак, через несколько дней все отсюда разъедутся. Все — кроме меня. Я останусь здесь. И не на несколько дней или недель… а навсегда.

Теперь она и вправду растерялась.

— Но… но как же ваша учёба? Говорили ведь, что вы едете в Мюнхен, разве нет?

Фридрих кивнул и рассеянно провёл пальцами по одному из плодов, упавшему с дерева и лежавшему рядом на земле.

— Вы правы: так говорили. Так и должны были думать все. Но завтра на выпускном господин фон Зеттлер официально объявит, что я остаюсь здесь его ассистентом — чтобы однажды стать его преемником в Братстве.

Некоторое время она молчала, затем кивнула — куда менее удивлённая, чем он ожидал.

— Это имеет смысл. Теперь мне понятно, почему господин фон Зеттлер куда чаще справлялся о вас, чем обо всех остальных. Что ж, думаю, он сделал правильный выбор. Едва ли найдётся другой ученик, который с таким рвением отстаивал бы дело Братства.

Фридрих опустил голову и принялся наблюдать за муравьём, с трудом пробиравшимся через комочки высохшей земли. Должно быть, они казались ему огромными горами. Фридрих указательным пальцем проложил ему путь, но муравей предпочёл прежнее мучительное карабканье вверх-вниз по песчаным глыбам. Фридрих резко поднял голову и взглянул на свою бывшую учительницу.

— Но это не главная причина, по которой я хотел поговорить с вами наедине. Я хочу задать вам один важный вопрос.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Она не потребовала, чтобы он «наконец перешёл к делу», — лишь ждала.

— Эвелин, я позвал тебя сюда, чтобы спросить: согласишься ли ты стать моей женой?

Она уставилась на него так, словно не поняла произнесённых слов. Затем, спустя несколько секунд, показавшихся ему бесконечными, она выговорила с запинкой:

— Фридрих, я… я даже не знаю, что сказать. Я… я почти на десять лет старше тебя… я… твоя учительница…

Он отмахнулся.

— Во-первых, ты старше меня чуть меньше чем на девять лет, а во-вторых — ты больше не моя учительница. Пять лет я ждал момента, когда перестану быть твоим учеником. Ты заворожила меня с первого взгляда. Я останусь здесь, в Кимберли, и возглавлю Братство. Ты больше не будешь маленькой учительницей, вынужденной гнуть спину перед этим мерзавцем Гильмейером. В будущем ты сама будешь диктовать ему условия. У тебя будет власть и достаток. И рядом с тобой будет молодой мужчина. Эвелин, у нас так много общего. Что тут раздумывать?