Фон Зеттлер удовлетворённо оглядел шестерых воспитателей и снова обратился к мальчикам.

— Ректором новой школы назначается господин Гильмейер, — заявил он. — От меня он получил указание следить за тем, чтобы ваше воспитание велось с величайшей тщательностью и необходимой строгостью. Надеюсь, всем вам ясно: я не потерплю никакой расслабленности. Вы обязаны уважать своих учителей и повиноваться им беспрекословно. Неповиновение будет сурово наказано.

По его лицу было видно — он говорит совершенно серьёзно.

— Я не хочу вас запугивать, но успех нашего великого дела зависит целиком от вас. Именно поэтому железная дисциплина необходима. Мы поняли друг друга?

По опыту первого дня мальчики знали, какого ответа он ждёт, и потому почти разом гаркнули:

— Так точно, господин фон Зеттлер!

Фон Зеттлер с гордостью повернулся к учителям.

— Разве это не славные парни? Будущая немецкая элита — образец интеллекта и твёрдости духа! Дамы и господа, сделайте из них мужчин в духе нашего братства! Господин Гильмейер, прошу — вам слово.

Новый ректор вышел вперёд, заложив руки за спину. В круглых стёклах его очков отражался свет потолочных ламп, скрывая глаза почти полностью. Высокий — на тон выше, чем подобает мужчине, — голос неприятно отразился от стен.

— Я могу лишь присоединиться к словам господина фон Зеттлера, — произнёс он. — Я жду от вас уважения, дисциплины, прилежания и абсолютного повиновения. Если кому-то из вас это будет даваться с трудом — я найду решение. Можете не сомневаться: оно вам не понравится, но зато будет действенным.

Он выдержал короткую паузу и пристально оглядел мальчиков.

— Есть вопросы?

Тринадцати- и четырнадцатилетние переглянулись. Никто не поднял руку — никто не хотел выделяться. Гильмейер удовлетворённо кивнул и уже собирался повернуться, когда из рядов новых учеников раздался насмешливый голос:

— Прямо как в вермахте.

С быстротой, которой от такого приземистого человека никто бы не ожидал, Гильмейер резко развернулся на каблуке и сделал большой шаг к мальчикам.

— Кто это сказал?

— Я.

Парень сидел прямо перед Фридрихом — коренастый, выглядевший лет на шестнадцать, хотя, как и большинство, ему было всего четырнадцать.

Гильмейер прошёл между рядами и остановился возле его стула.

— Как ваша фамилия?

— Юрген Денгельман.

— Вставайте, когда я с вами разговариваю!

Юрген медленно поднялся и, ухмыляясь, огляделся по сторонам. Гильмейер терпеливо ждал, пока тот не выпрямился перед ним в полный рост. Затем без предупреждения отвесил ему звонкую пощёчину, от которой голова Денгельмана резко мотнулась в сторону. Щека мальчика мгновенно залилась ярким румянцем. Гильмейер пристально посмотрел на него и спокойно, почти шёпотом, произнёс:

— У вас есть ещё какие-нибудь смешные замечания, молодой человек?

Юрген испуганно опустил взгляд.

— Нет, господин Гильмейер!

— Прекрасно, что мы понимаем друг друга.

Мизинцем левой руки Гильмейер поправил никелевые очки и вернулся к остальным учителям. Вопросительный взгляд, который он бросил Герману фон Зеттлеру, тот подтвердил коротким кивком.

Фридрих ещё в тот момент, когда Гильмейер навис над Юргеном, понял, что последует дальше, — и потому пощёчина его не особенно удивила. Когда учителя вместе с фон Зеттлером покинули зал, Фридрих тут же утратил интерес к Юргену и вместо этого, с блестящими глазами, проводил взглядом Эвелин Гаймерс. В её манере двигаться было нечто завораживающее. Выпуклость, туго упиравшаяся в заднюю часть её узкой юбки, заставляла сердце выделывать кульбиты. Какая же она красивая, — снова подумал он и начал мечтать…

Когда кто-то ткнул его в грудь, он вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял Юрген Денгельман и красноречиво указывал на свою пылающую щёку.

— Ну что скажешь на это, фон Кайпен?

— Что? О чём?

— Да о том, что мы этому ублюдку Гильмейеру скоро устроим. Эту пощёчину он мне ответит. Можешь не сомневаться!

— Ты своим поведением буквально напрашивался, — холодно ответил Фридрих, поднялся и вышел вслед за учителями.

Когда дверь за ним закрылась, Юрген зло смахнул с лица прядь иссиня-чёрных волос и оглянулся на остальных.

— Этот фон Кайпен, похоже, решил подлизаться к учителям. Вот же подхалим

В ответ раздалось одобрительное бормотание. Юрген ещё буркнул себе под нос:

— Он мне с самого начала казался странным.

Ровно в восемь утра в понедельник мальчики стояли в просторном вестибюле школы.

Расстояние от интерната до главного дома составляло около двух километров, однако они по-прежнему находились на земле фон Зеттлера. После завтрака отправились в путь — примерно двадцатиминутный переход по растрескавшейся от зноя земле. Багаж должны были доставить позже на грузовике. В сопровождении нескольких «проводников» они издали, пожалуй, напоминали небольшое стадо. У ворот школы люди в форме попрощались с ними и сразу двинулись обратно.

Воспитательное учреждение состояло из трёх больших, свежо отремонтированных зданий, расположенных — как и поместье фон Зеттлера — буквой «П» вокруг широкого внутреннего двора. Прежде это было поместье бура, который год назад продал всё фон Зеттлеру и уехал обратно в Голландию, откуда была родом его семья.

Центральный холл, где теперь возбуждённо перешёптывались сорок девять мальчиков, наверняка подвергся перестройке, однако на пышное убранство никто не тратился. Стены побелили, но не повесили ни картин, ни каких-либо украшений, которые могли бы разбавить стерильную атмосферу.

Когда Йозеф Гильмейер вошёл в вестибюль, гул мгновенно стих. Ректор встал на вторую ступень широкой каменной лестницы, ведущей на второй этаж, и мизинцем привычно поддёрнул очки. Его высокий голос неприятно отразился от голых стен.

— Господа, от имени преподавательского состава приветствую вас в вашем новом доме. Разумеется, я мог бы добавить, что рад видеть вас здесь. Но это было бы не совсем правдой. То, что я вижу перед собой, — всего лишь кучка недисциплинированных желторотиков.

Он кисло скривился.

— Зрелище, которое не вызывает во мне радости. Что ж… В ближайшие годы мы сделаем всё возможное, чтобы это изменить, и превратим вас в культурных немецких мужчин, которые не опозорят наше отечество. Когда нам это удастся — а нам это удастся, будьте уверены, — мне будет подлинно приятно приветствовать вас соответствующим образом.

Словно живя собственной жизнью, его рука через равные промежутки поднималась и мизинцем сдвигала очки вверх.

— Здесь вы будете заниматься прежде всего одним: учиться, учиться и ещё раз учиться, — продолжил он. — Кроме того, предусмотрены различные развлечения. Однако воспользоваться ими смогут лишь те, чьи успехи меня удовлетворят. Я придерживаюсь того взгляда, что право на удовольствие необходимо сначала заслужить.

Казалось, он получал искреннее наслаждение, демонстрируя мальчикам свою власть.

— Настанет время, когда вы будете меня ненавидеть. Но уже сегодня могу заверить вас: ваши чувства мне абсолютно безразличны. Думаю, мы поняли друг друга.

— Время может и не ждать… — прошептал кто-то.

Юрген Денгельман стоял в нескольких метрах от Фридриха, и тот отчётливо расслышал эти слова. Судя по всему, и Гильмейер их услышал. Он на миг запнулся и направил взгляд в сторону группы, где стоял Денгельман, несколько раз дёрнув очки мизинцем. К удивлению Фридриха, ректор на этот раз воздержался от наказания. Вместо этого он принялся делить мальчиков на три класса — для того, объяснил он, чтобы учителя могли уделять каждому ученику более пристальное внимание.

После этого Гильмейер повёл всех на экскурсию. Школьное здание состояло из семи заново оборудованных классных комнат на первом этаже и ещё семи на втором — столь же спартанских, как и входной холл. Затем они пересекли внутренний двор.

Правая половина дома отводилась под столовую и кухню. Бывшее помещение для прислуги служило главным образом спальнями для учеников. Однако, окинув эти комнаты взглядом, Фридрих невольно задумался: куда фон Зеттлер собирается разместить триста школьников? По его прикидкам, здесь с трудом уместилось бы полторы сотни. Он решил при случае спросить об этом.

На каждом этаже располагалась просторная умывальная с шестнадцатью душевыми и раковинами. В спальнях стояло по четыре кровати и столько же простых деревянных шкафов с двустворчатыми дверцами. Для каждого жильца — ещё и тумбочка с жёлтой лампой. Мебель была новой. Пустые шкафы и не застеленные матрасы придавали комнатам холодный, нежилой вид — но это, несомненно, изменится, как только мальчики разложат свои вещи.

Затем они снова вышли во внутренний двор, где Гильмейер остановился, чтобы пояснить: в бывших конюшнях расположены квартиры учителей. Вход в этот корпус ученикам строжайше запрещён, особо подчеркнул он, предварительно оглядев мальчиков. Воспитатели уже три месяца готовят здесь всё к занятиям. Так разрешился и давний вопрос Фридриха — почему в субботу учителя смогли так рано оказаться в поместье фон Зеттлера.

После осмотра, мальчики разошлись по назначенным классным комнатам на первом этаже главного здания. От своих классных руководителей — господина фон Бальтенштайна, фрау Мюллер и фрау Петерс — они получили расписание на первое полугодие. Обычно с восьми утра шли подряд три сдвоенных урока, прерываемые лишь двумя десятиминутными переменами. Затем — общий обед. Во второй половине дня по программе стояли ещё два часа: либо спорт, либо текущая политика, либо практическая религия.

На вопрос одного из учеников, что такое «практическая религия», господин фон Бальтенштайн ответил с благожелательной улыбкой:

— Молиться, молиться и ещё раз молиться! Чтобы вы уже сейчас к этому привыкали. Кроме того, вы познакомитесь с устройством Римской курии. Господин Кюнсвальд покажет вам, как на самом деле работают процессы внутри Ватикана. Вы увидите, что это мало похоже на официальную версию.

После обеда мальчиков отпустили в комнаты застилать кровати. К тому же их пожитки уже прибыли. Двое соседей Фридриха по комнате — Ханно фон Керлинг и Зигфрид Пауш — произвели на него вполне приятное впечатление. Кристиан Кампер, в свои тринадцать лет самый младший среди них, первым делом поставил на тумбочку фотографию. На снимке была пожилая пара — вероятно, его родители, — он сам и маленькая девочка. Когда Кристиан нежно провёл пальцем по изображению, Фридрих резко отвернулся.

Слабак, — подумал он.

Глава 03.

7 мая 1951 — Кимберли.

Фон Зеттлер освободил его от дневного спорта и велел явиться. Фридрих отправился сразу после обеда.

Он шёл через выжженную, скудную местность к имению, поднимая пыль каждым шагом, и впервые за долгое время позволил мыслям обратиться к Германии — к семье. Горькая усмешка скользнула по его губам и тут же угасла.

Семья.

Была одна женщина, которую он называл матерью. Он мог бы называть её тётей или бабушкой — она бы этого даже не заметила. После того как Петер фон Кайпен, прославленный полковник вермахта, незадолго до начала Второй мировой потребовал к себе старшего сына, а тот сложил голову в Польше уже в первую неделю войны, — водка погрузила мать в вечное состояние милосердного забвения. Медленного. Бесповоротного.

Отца Фридрих в детстве видел лишь изредка — когда тот приезжал в отпуск. В те немногие дни, что выпадали им вместе, полковник сажал его к себе на колени и объяснял, как почётно сражаться за отечество. Говорил, что когда Фридрих вырастет — тоже сможет с гордостью носить форму вермахта, а Германия станет такой огромной, какой мальчику и во сне не представить.

Но Германия не стала огромной. После поражения осталось лишь разделённое, крошечное государство, и полковник фон Кайпен утратил не только свою войну, но и нить, связывавшую его с реальностью. Пока жена в сумеречном мире — чей горизонт состоял из пустых бутылок — вела заплетающиеся разговоры с погибшим первенцем, жизнь отца протекала главным образом в подвале их частного дома. С Железным крестом на шее, в форме вермахта, в полном одиночестве он продолжал вести там свои славные битвы во имя Третьего рейха.

Семья… Что могло означать это слово для других мальчиков его возраста? Для Фридриха — лишь нечто постыдное. То, что два года назад он сумел оставить позади. С тех пор как он оказался в Южной Африке, от родителей не пришло ни единого письма — и сам он не предпринял ни малейшей попытки выйти с ними на связь. Так должно было оставаться и впредь.

Погружённый в эти мысли, он не сразу заметил, что уже достиг густого кустарника, сквозь который вилась узкая тропа. Фридрих был примерно на середине этого прохода — метров сто в длину, не больше, — когда впереди послышались беспечный свист и дробный топот. Он поднял голову.

Навстречу ему, широко ухмыляясь, шагал Юрген Денгельман. Когда они поравнялись, оба замерли. Юрген был на полголовы выше Фридриха и куда более крепкого сложения — из тех, кого природа лепила с очевидным намерением.

— Ах, фон Кайпен, — протянул он, и ухмылка сделалась ещё наглее. — Вот уж совпадение — встретить здесь именно тебя. Папаша фон Зеттлер вызвал к себе?

Фридрих спокойно посмотрел на него.

— Да, господин фон Зеттлер велел мне прийти. Но, видимо, ничего важного — раз ты тоже только что был у него.

Тело Юргена мгновенно напряглось.

— У тебя чертовски длинный язык, фон Кайпен, — прошипел он. — Смотри, как бы он однажды не принёс тебе синяк под глазом.

— Как скажешь, — равнодушно бросил Фридрих и шагнул было мимо.

Однако Денгельман грубо схватил его за плечо.

— Я вот думаю: не стоит ли нам разобраться прямо здесь? — произнёс он с угрозой в голосе.

Фридрих сначала опустил взгляд на сильную руку, стиснувшую его плечо, затем медленно поднял глаза — прямо в лицо Денгельману.

— Если бы у тебя в голове было хотя бы вполовину столько же, сколько в кулаках, ты бы избежал многих проблем. Как думаешь, что с нами сделают, если мы подерёмся? Ты уже не раз имел дело с Гильмейером. Ты до сих пор ничего не понял? — Последнюю фразу он произнёс совсем тихо. — А теперь отпусти.