Мальчик кивнул, не изменившись в лице.

— Я буду участвовать. Где мне подписать?

Фон Зеттлер несколько секунд задумчиво разглядывал его, затем бросил папку обратно на стол.

— Поднимите правую руку и повторяйте за мной…

Когда «сопровождающий» Фридриха вскоре вошёл в комнату, фон Зеттлер бросил:

— На сегодня беседы окончены. Продолжим завтра в восемь утра.

Стоило двери закрыться, как он открыл в своей коричневой книжечке чистую страницу и крупными буквами вывел посередине: «Фридрих фон Кайпен». Затем поставил три жирных восклицательных знака. Захлопнул книжечку, откинулся назад и долго смотрел в пространство перед собой.

Это ты, Фридрих фон Кайпен. Я чувствую это совершенно точно.

С довольной улыбкой он поднялся и вышел из комнаты.

На следующий день лишь один из мальчиков предпочёл вернуться домой к родителям — с намерением когда-нибудь стать ветеринаром. Фон Зеттлер отнёсся к этому с пониманием и пообещал немедленно озаботиться его возвращением.

Тем же вечером полковник в отставке Иоганнес Гербер — в своей вилле на окраине Кёльна, каким-то чудом уцелевшей после бомбёжек, — получил звонок из Южной Африки. Ему с глубоким сожалением сообщили, что его сын погиб в результате трагического несчастного случая.

Утро среды мальчики провели, осматривая огромное поместье.

От своего «сопровождающего» Фридрих узнал, что семья фон Зеттлер сколотила состояние на торговле алмазами. Дед Германа, Вильгельм фон Зеттлер, прибыл с женой и ребёнком — отцу Германа было тогда четыре года — из Германии в Кимберли в 1872 году, сразу после того, как там обнаружили первые алмазы. Как и тысячи искателей удачи со всего света, он хотел урвать свой кусок этого драгоценного пирога. Но в отличие от большинства авантюристов, Вильгельм не копался в пыльной земле.

Он поставил палатку — и ждал.

Стоило кому-нибудь найти несколько самоцветов, как он тут же оказывался рядом и скупал их. Большинство оборванцев и понятия не имели о подлинной цене своей находки. Так Вильгельм сначала покупал алмазы по невероятно низким ценам, а затем перепродавал их втридорога. Уже через несколько месяцев он заработал больше, чем любой из мужчин, что по шестнадцать часов в сутки надрывался с лопатой. Так был заложен фундамент состояния, которое он и его единственный сын — отец Германа — неустанно приумножали.

Отец Германа в молодости женился на немецкой девушке из прусского рода. Брак оказался недолгим. Молодая женщина сначала родила дочь, а затем умерла при родах, произведя на свет Германа. Старшие среди преимущественно чёрных работников поместья поговаривали, что отец Германа втайне винил в этом мальчика. После детства без любви и защищённости Герман в 1909 году был отправлен к дяде по материнской линии в Германию.

Там, с началом Первой мировой войны, в семнадцать лет он получил аттестат зрелости и вступил в армию. В 1918 году, после окончания войны, он вернулся к гражданской жизни в чине капитана и начал учёбу в Берлинском университете имени Гумбольдта. Что именно он изучал, никто так и не знал, но, судя по всему, это было «что-то связанное с политикой».

В 1922 году его отец скончался — в возрасте всего пятидесяти четырёх лет — от сердечного приступа. Герман вернулся в Южную Африку и возглавил семейное предприятие. Он правил фирмой жёсткой рукой и внушал работникам страх. Во время мирового экономического кризиса 1929 года, усугублённого новыми находками алмазов в Австралии, Индии и Канаде, цены на сырьё на мировом рынке неуклонно падали — однако состояние, накопленное патриархом фон Зеттлером, несмотря на снижение маржи, продолжало расти.

Когда в тридцатые годы в Германии восторжествовал национал-социализм, Герман фон Зеттлер передал руководство предприятием своей старшей на два года сестре Хедвиг и вступил в НСДАП.

В 1945 году, сразу после окончания войны, он внезапно объявился в Кимберли в сопровождении восьми подозрительных типов. Его сестра несколькими неделями ранее скончалась от воспаления лёгких в лагере интернированных неподалёку от Претории — куда её, вместе со многими другими немцами, отправили после того, как парламент Южной Африки в 1939 году, с небольшим перевесом голосов, отверг нейтралитет и принял решение вступить в войну на стороне Великобритании. Поместье фон Зеттлер к тому времени утратило часть былого блеска, однако благодаря добрым связям семьи на самых высоких экономических и политических уровнях страны оно не было конфисковано — и Герман мог без опасений продолжать вести дела.

Через несколько месяцев он набрал около тридцати молодых людей, всех немецкого происхождения. Никто так и не узнал, в чём состояли их задачи. Они носили форму цвета хаки и днём чаще всего исчезали куда-то. Когда под вечер они вновь появлялись в поместье, то были грязны и выглядели измотанными. Со временем прочие работники привыкли к этим теневым фигурам, число которых неуклонно росло.

За несколько месяцев до приезда пятидесяти мальчиков из Германии эти люди внезапно стали оставаться в поместье и днём: в доме для прислуги они оборудовали дополнительные комнаты, а рядом с главным домом возвели новое здание — единственный огромный зал. Именно в этом зале мальчики слушали речь Германа фон Зеттлера.

В последующие дни мальчики начали понемногу знакомиться друг с другом. Быстро образовались отдельные компании, члены которых проводили вместе большую часть времени. К этим компаниям незаметно и естественно примкнули и постоянные «сопровождающие». Мужчины были повсюду: демонстративно держались непринуждённо, всегда имели доступ ко всему, чего только могло пожелать юное сердце, и охотно снабжали всех желающих сигаретами. Однако на вопросы о братстве отвечали уклончиво. Неизменная стереотипная фраза звучала так:

— Скоро ваши учителя расскажут вам всё, что вам нужно знать.

Чего мальчики знать не должны были: время от времени кто-нибудь из мужчин незаметно исчезал и через несколько минут уже сидел напротив Германа фон Зеттлера, докладывая ему.

Фридрих единственный не принадлежал ни к одной из этих компаний. Не потому, что никто не желал его общества, — совсем наоборот. Почти все наперебой предлагали ему то одно, то другое совместное занятие. Но каждый раз он вежливо, однако твёрдо отказывался — так что уже через три дня за ним прочно закрепилась репутация загадочного одиночки.

Большую часть времени Фридрих проводил с Хансом — приставленным к нему военным в форме. Этот человек, как и большинство его сослуживцев, воевал под командованием Германа фон Зеттлера. Они подолгу сидели в тени дерева и говорили о Германии и минувшей войне, и четырнадцатилетнему довольно скоро становилось очевидно, что умственно он превосходит Ханса. В ходе этих бесед Фридрих снова и снова умело вытягивал из мужчины важные сведения — с помощью ловких, косвенных вопросов.

Так было и ранним пятничным вечером, когда они сидели на ступенях главного дома, держа по стакану домашнего апельсинового лимонада.

— Если бы мне пару дней назад кто-нибудь сказал, что я буду изучать теологию, я бы наверняка счёл его сумасшедшим, — проговорил Фридрих задумчиво. — Но не меньшим безумием было бы думать, что горстки молодых людей с хорошим аттестатом и богословским образованием хватит, чтобы изменить расстановку сил внутри католической церкви.

Ханс понимающе улыбнулся.

— А кто сказал, что всё ограничится горсткой молодых людей? Вас пятьдесят… стоп, сорок девять, а через полгода придут следующие пятьдесят, и ещё через полгода…

Он резко оборвал себя и посмотрел в ухмыляющееся лицо четырнадцатилетнего.

— Ты этого не слышал, — отрезал он. — Если господин фон Зеттлер узнает, что я…

Фридрих успокаивающе похлопал его по плечу.

— Всё в порядке, Ханс. Я никому ничего не скажу. Значит, нас будет целая армия.

— Совершенно верно, любопытный молодой человек. Вы станете частью целой армии. Армии симонитов.

Фридрих сразу узнал, кому принадлежит голос за их спинами. Ханс испуганно вскочил.

— Господин фон Зеттлер, я не хотел, я… то есть…

— Всё хорошо, Ханс. Думаю, я немного поговорю с господином фон Кайпеном. Возможно, мне удастся хоть немного утолить его жажду знаний.

— Так точно, господин фон Зеттлер!

Ханс вытянулся по стойке «смирно», резко развернулся и строевым шагом удалился в сторону жилых бараков.

Фон Зеттлер опустился рядом с Фридрихом, который невозмутимо сделал глоток из своего стакана, и окинул взглядом просторную открытую местность, начинавшуюся примерно в пятидесяти метрах за бараками. Солнце садилось так стремительно, что, казалось, это движение можно было уловить невооружённым глазом. Точно водопад, оно низвергалось за горизонт, окрашивая его ровной оранжево-красной дымкой. Не отрывая взгляда от этого зрелища, фон Зеттлер произнёс:

— Моё детство осталось так далеко позади. Скажите, есть ли у человека в юности уже подлинное чувство красоты природы?

Фридрих серьёзно посмотрел на него.

— Моё детство тоже давно прошло, господин фон Зеттлер.

Взгляд старшего оторвался от горизонта. Долгое время они молча смотрели друг на друга, затем фон Зеттлер кивнул.

— Фридрих… ты позволишь мне так тебя называть?

Мальчик равнодушно кивнул.

— Хорошо. У меня такое чувство, что нам ещё предстоит провести вместе много времени и стать добрыми друзьями.

Если он и рассчитывал на какую-то реакцию, то ошибся. Фридрих продолжал смотреть на него с совершенно бесстрастным выражением.

— Завтра вы познакомитесь со своими учителями. Это мужчины и женщины, которым, как и мне, невозможно жить в поверженной Германии, зависящей от милости союзников и Советов. Они приведут вас к достойному аттестату и одновременно посвятят в наши идеалы. Благодаря им вы поймёте более глубокий смысл того, что мы здесь делаем. Как Ханс уже успел тебе рассказать, каждые шесть месяцев мы будем набирать новые классы. Наша цель — за ближайшие пять лет увеличить число учеников до трёхсот.

Фридрих нахмурился. Цифры не сходились.

— Пятьдесят за полугодие. Но тогда за пять лет получится пятьсот, — возразил он с едва заметным раздражением.

Фон Зеттлер сокрушённо покачал головой.

— Увы, на это рассчитывать не приходится. Сейчас, сразу после войны, число тех, кто готов отправить к нам сыновей, ещё велико. В ближайшие годы это изменится. Старые идеалы и позор проигранной войны будут постепенно забываться. Если через три-четыре года у нас будет прибавляться хотя бы по двадцать новых учеников за полугодие — мы вправе считать это успехом.

Фридрих задумчиво уставился на стакан, который держал обеими руками, затем с интересом взглянул на старшего.

— Новая школа, учителя, все служащие… это стоит целое состояние. У вас столько денег?

На этот раз пауза настала за фон Зеттлером.

Сколько я могу рассказать тебе уже сейчас, мальчик?

— Это весьма личный вопрос, — наконец ответил он. — Но я на него отвечу. Я, разумеется, не беден. Однако есть и ряд покровителей — в Германии и других странах, — которые поддерживают нас финансово. Скоро ты узнаешь больше. Сейчас ещё слишком рано.

— Вы хотите сначала посмотреть, как я себя поведу, и понять, можно ли мне доверять, — сухо констатировал Фридрих.

— Да, именно так, Фридрих.

Фон Зеттлер поднялся, взъерошил мальчику правой рукой светлые волосы и ушёл в дом.

Фридрих покрутил в стакане остаток лимонада и улыбнулся.

Они снова собрались в актовом зале. Было ещё совсем рано в эту субботу, и удушающая жара ещё не навалилась на поместье.

Пока товарищи шептались в ожидании будущих воспитателей, Фридрих погрузился в размышления. Если учителя приехали так рано, где же они провели ночь? Никто не видел их прибытия накануне вечером. К чему такая скрытность? Почему…?

Тут в помещение вошла группа во главе с Германом фон Зеттлером, и Фридрих вырвался из своих мыслей.

Их было трое мужчин и трое женщин. Они казались довольно молодыми и производили вполне приятное впечатление — за исключением бледного приземистого мужчины в маленьких никелевых очках. Он живо напомнил Фридриху тех типов в чёрных кожаных пальто, что несколько лет назад повсюду мелькали в Германии.

Фон Зеттлер дважды хлопнул в ладоши.

— Доброе утро, господа! Сегодня я представлю вам ваших учительниц и учителей. Начнём с дам…

Он поманил к себе молодую женщину — и сердце Фридриха подпрыгнуло. Ещё совсем недавно он считал девчонок величайшей ошибкой природы: всё, что доставляло настоящее удовольствие, казалось им либо слишком грязным, либо слишком глупым. Но в последнее время он с удивлением обнаружил, что существуют вполне определённые женские достоинства, которые могут быть весьма интересны. И у этой молодой женщины все эти достоинства выглядели совершенными. Узкое лицо в обрамлении каштановых локонов до плеч, мягкие карие глаза, стройная фигура, эти острые выпуклости под белой блузкой… Он почувствовал, как лоб у линии волос и щёки вспыхнули жаром, и с некоторым изумлением отметил, что творится с ним что-то совершенно необъяснимое.

— Самый молодой член преподавательского состава — фрау Эвелин Гаймерс, — объявил тем временем Герман фон Зеттлер. — Ей двадцать три года, и она будет преподавать немецкий язык, искусство и музыку.

Эвелин Гаймерс тепло улыбнулась мальчикам. При виде этой открытой, естественной улыбки по телу Фридриха прокатилась тёплая волна. Какая же она красивая, — подумал он. Невероятно красивая.

Эвелин Гаймерс отступила на несколько шагов, освобождая место для своей коллеги Хильдегард Мюллер. Полная светловолосая учительница географии с круглыми, слегка розоватыми «хомячьими» щеками выглядела по-матерински уютно. Фридрих напрасно вытягивал шею, пытаясь заглянуть за фрау Мюллер и снова увидеть Эвелин Гаймерс, — а фон Зеттлер уже представлял третью учительницу.

Хельга Петерс, двадцати девяти лет — как и фрау Мюллер, — была представлена как преподаватель английского языка. Латынь и религию брал на себя Дитер Кюнсвальд — худощавый, неприметный теолог, который, по словам фон Зеттлера, накануне отпраздновал тридцать восьмой день рождения. На его затылке уже заметно просвечивала кожа сквозь тонкие светло-русые пряди. Неприязненный тип в никелевых очках, как выяснилось, носил имя Йозеф Гильмейер, ему было тридцать пять лет, и именно ему предстояло обучать их математике и политике. Наконец, был ещё Герберт фон Бальтенштайн — в двадцать шесть лет самый молодой из учителей, которому поручили вести физику и экономику. Его мальчишеское лицо и длинные пряди тёмно-русых волос, падавшие на лоб, делали его ещё моложе.