Выражение лица фон Зеттлера изменилось. Дружелюбная улыбка исчезла, уступив место не суровой, но твёрдой серьёзности.
— В ближайшие два дня я проведу беседу с каждым из вас. Если во время неё вы придёте к выводу, что не годитесь для важной задачи, ради которой мы вас выбрали, — можете немедленно уехать и забыть обо всём. Но если вы решите присоединиться к нашему делу, это будет бесповоротным и окончательным. Представьте себе вечный обет, который приносит монашествующий брат.
Он обменялся взглядами с мужчинами у стен — уже снова с улыбкой, — прочистил горло и глубоко засунул руки в карманы льняных брюк.
— Взамен вы получите уникальную подготовку, чтобы справиться с чрезвычайно ответственной задачей, которая вас ждёт, а также значительную финансовую поддержку. И вы обретёте уверенность, что оказываете всему миру великую услугу. Есть ли среди вас кто-то, кто уже сейчас хотел бы покинуть этот зал?
Большинство мальчиков с внезапным жгучим интересом уставилось в собственные ботинки. Кое-кто украдкой оглядывался: не поднимет ли кто-нибудь руку? Герман фон Зеттлер удовлетворённо улыбнулся.
— Хорошо! Тогда скажите все разом, громко: «Я готов!»
В ответ послышалось невнятное бормотание. Фон Зеттлер удивлённо вскинул брови.
— Я ожидал ответа от пятидесяти молодых мужчин. Вместо этого слышу сюсюканье из классной комнаты пансиона для девочек. Господа, встаньте!
Голос его внезапно стал режущим. Зал немедленно наполнился шумом отодвигаемых стульев.
— А теперь я хочу услышать это снова — из пятидесяти мужских глоток!
— Я готов! — прогремело в ответ — не в унисон, но зато очень громко.
— Вот так-то. Прошу, садитесь.
На лице фон Зеттлера снова появилась улыбка. Едва суматоха улеглась, он продолжил.
— Вы наверняка спрашиваете себя, что это за «дело», о котором я говорил. Итак: примерно год назад вместе с несколькими влиятельными людьми я основал братство симонитов. Понятие «симония» восходит к волхву Симону Магу, который хотел купить у Петра божественный дар передачи Святого Духа, и означает приобретение святой должности, обряда или освящённого предмета за деньги. И точно так же, как название братства, мой титул и титул всех будущих руководителей симонитов восходит к библейскому волхву: Маг!
Он выдержал паузу, давая словам осесть в умах.
— Позади меня на стене вы видите наш символ. По своей основе он напоминает свастику. Основные идеи человека, чьё имя неотделимо связано с этим знаком, присутствуют и в нашей идеологии…
Он несколько секунд с интересом наблюдал за реакцией на лицах мальчиков при упоминании Адольфа Гитлера, затем продолжил:
— …Однако если вы присмотритесь внимательнее, то увидите, что перекладины разорваны — и оттого символ в целом становится иным. Точно так же, господа, наш путь — иной, нежели путь Адольфа Гитлера, и результат будет иным. Наша цель — объединить всех людей этого мира: чёрных, жёлтых, белых, бедных и богатых — под единым руководством, ибо лишь так возможно по-настоящему жить в мире друг с другом.
Мальчики растерянно переглянулись. Под единым руководством? Разве эта попытка совсем недавно не провалилась с треском? Неужели снова будет война? Смерть и разруха? Ночи в тесных, тёмных бункерах, среди молящихся женщин и плачущих братьев и сестёр, когда мочишься в штаны от страха, не зная, останешься ли жив через несколько минут? Ночи, после которых привычный мир всякий раз менялся до неузнаваемости?
Герман фон Зеттлер, казалось, догадывался, что творится в этих мальчишеских душах. Успокаивающе подняв обе руки, он продолжил ровным голосом:
— Позвольте мне начать издалека, чтобы вы поняли, о чём речь. Все вы пережили ужасы войны и позорное поражение, к которому она нас привела. Я сам служил на этой войне, сражался за отечество в звании гауптштурмфюрера Ваффен-СС. Когда большая часть нашей «старой гвардии» полегла на Восточном фронте, требования к приёму в эту немецкую элитную часть — прежде чрезвычайно высокие — начали снижать. К 1944 году нас насчитывалось уже шестьсот тысяч человек. Но обратите, прошу, внимание на состав.
Он извлёк из кармана сложенный листок.
— В Ваффен-СС служили голландцы, британцы, швейцарцы, норвежцы, датчане, финны, шведы, французы, латыши, эстонцы, украинцы, хорваты, фламандцы, валлоны, боснийцы, итальянцы, албанцы, тюрко-татары, азербайджанцы, румыны, болгары, кавказцы, русские, венгры и даже несколько индийцев. Лишь высшее руководство было и оставалось неизменно немецким.
Листок исчез в широких складках кармана.
— Что я хочу этим сказать? Разумным существам — а к таковым я причисляю каждого из вас — отсюда можно сделать определённые выводы. Во-первых: вполне возможно объединить под единым руководством бесчисленные нации — возможно, даже все нации этого мира. И во-вторых, что не менее важно: война — наихудший из мыслимых способов осуществить это.
Облегчение, охватившее мальчиков после этих слов, было почти осязаемым.
— Господа, первоначальные идеи Адольфа Гитлера были поистине гениальны, но в конечном счёте он оказался всего лишь мелочным скандалистом. Цель у него была великая, но действовал он ломом — и, к сожалению, не обладал умом, чтобы понять: кратчайший путь в редчайших случаях бывает лучшим. Существует иной путь. Его нельзя пройти за несколько лет — зато он несравнимо более многообещающий.
Фон Зеттлер повернулся и устремил взгляд на символ. Несколько секунд он стоял спиной к мальчикам — неподвижный, словно поклонялся этому знаку, напоминающему свастику. Большой зал погрузился в тишину. Когда он внезапно развернулся и ещё в движении громко продолжил речь, некоторые испуганно вздрогнули.
— И вот тут в игру вступает церковь. Почему церковь? — спросите вы. Я отвечу. Черчилль, Гитлер и им подобные — громкие имена. Какое-то время они участвуют в разговоре, возможно даже направляют судьбы своей страны, но не успеют оглянуться — как исчезают в небытии вместе со своими политическими идеями, и их забывают. А вот люди Римской курии десятилетиями остаются одними и теми же. Их не переизбирают, их не смещают. Никакой переворот им не страшен. Лишь когда они уходят из жизни или достигают почти библейского возраста, их сменяют более молодые — к тому же из собственных рядов, — и те продолжают ту же политику, что ведётся веками. Они правят тремястами шестьюдесятью миллионами верующих во всех странах земли, а их владения, раскиданные по всему свету, имеют поистине неописуемые масштабы.
Господа, история однозначно доказала: книга событий лишь на поверхности пишется войнами, деньгами и экономическими законами. Подлинная движущая сила — вера. По-настоящему могущественные люди этого мира — не марионетки, называющие себя президентами или главами правительств. Нет. Настоящая власть сосредоточена в руках стариков, облачённых в тончайший шёлк. На них золотые наперсные кресты и драгоценные камни, и где бы они ни появлялись, народ в истинном смирении падает перед ними на колени. Он просит прощения за свои мелкие грехи — и получает большую политику.
Снова короткая пауза. Его взгляд скользнул по мальчикам, застывшим на стульях с широко раскрытыми глазами.
— Если вы присоединитесь к нам, то уже со следующей недели начнёте посещать немецкий интернат, созданный специально для вас. Там вы получите превосходный аттестат. Затем ваши пути, разумеется, разойдутся, но цель останется единой. Вы будете изучать теологию в различных университетах и в духовных семинариях готовиться к той роли, которую впоследствии должны будете играть на публике.
На протяжении всего обучения рядом с каждым из вас будет человек, который станет неотступно сопровождать вас днём и ночью и к которому вы сможете обратиться с любыми вопросами и трудностями. Подготовленные и поддержанные таким образом, вы без труда сделаете блестящую карьеру в церковной иерархии. С нашей помощью некоторые из вас поднимутся до самых высоких уровней Римской курии. Вы избраны для того, чтобы однажды взять в руки эту невероятную, «богом данную» власть — и использовать её для реформирования церкви в нашем духе. Опираясь на могущество и богатство католической церкви, мы сведём верующих этого мира в единую нацию.
Пауза.
— А во главе — вы.
Долгое молчание. Когда он заговорил снова, голос его стал тихим. Почти благоговейным.
— Вы, господа, будете править миром.
Словно по сигналу, дверь распахнулась, и в зал потянулась длинная вереница мужчин в коротких хаки-шортах.
— Каждый из вас сейчас получит так называемого «сопровождающего». Он выведет вас на улицу и в течение ближайших часов проследит за тем, чтобы вам не пришлось ни с кем разговаривать.
Голос фон Зеттлера снова зазвучал громче, властно заполняя пространство.
— Причина такого решения предельно проста. На предстоящих индивидуальных собеседованиях я желаю услышать исключительно ваше личное, неподдельное мнение, а не отшлифованный итог групповой дискуссии. Ваше решение слишком важно, чтобы позволить чужому влиянию хоть как-то исказить его.
Он выдержал короткую, многозначительную паузу, прежде чем добавить:
— Если кто-то из вас захочет выпить пива или выкурить сигарету — просто обратитесь к своему «сопровождающему». Он немедленно обеспечит вас всем необходимым.
Мальчишки потрясенно переглянулись, их глаза округлились от нескрываемого изумления. Пиво? Сигареты?
«Если бы мать застукала нас дома хоть с чем-то из этого…» — тревожно пронеслось в их головах.
Немного погодя над обширным песчаным двором повисла густая сизая дымка. Бесчисленные крошечные облачка сигаретного дыма медленно поднимались в воздух.
Сама площадка казалась изолированной от внешнего мира — она была зажата в П-образную ловушку между главным домом, новым зданием с просторным актовым залом и безликими постройками для обслуживающего персонала.
Все беседы шли по одной и той же схеме. Спросив имя мальчика, фон Зеттлер задавал общие вопросы о досуге, прежних профессиональных планах и отношениях с родителями. Затем интересовался, что тот думает о последней войне, национал-социализме и его вожде, а также о церкви. По ходу разговора фон Зеттлер делал пометки в маленькой коричневой книжечке. Примерно через двадцать минут наступал черёд решающего вопроса.
— Петер Федершпиль, вы готовы присоединиться к нам и безвозвратно поставить себя на службу нашему делу?
— Да!
— Тогда встаньте, пожалуйста. Поднимите правую руку и повторяйте за мной: «Я, Петер Федершпиль, приношу святую клятву, что всегда буду верно и честно служить делу симонитов и готов в любой момент отдать свою жизнь за братство».
После принесения клятвы мальчик должен был подписать заранее подготовленный документ со схожей формулировкой, после чего в комнату входил его куратор и уводил новоявленного члена братства в жилые помещения.
Беседы шли строго по расписанию — до того момента, когда под вечер в кабинет фон Зеттлера вошёл светловолосый мальчик, которому предстояло стать предпоследним собеседником первого дня.
Как и всякий раз, фон Зеттлер сначала откинулся на спинку кресла и несколько секунд молча изучал вошедшего. Большинство мальчиков в такие мгновения смущённо опускали глаза или с пунцовыми щеками принимались с неожиданным интересом разглядывать мебель уютно обставленной комнаты. Но этот был другим. Упрямо выдерживая испытующий взгляд ледяно-серых глаз, он не отвёл его.
— Как ваше имя, молодой человек? — спросил фон Зеттлер.
Мальчик быстро глянул на письменный стол, где лежала жёлтая папка с его именем на обложке. Едва заметно кивнул в её сторону:
— Вы же уже прочли. Меня зовут Фридрих фон Кайпен.
Фон Зеттлер проигнорировал маленькую провокацию.
— Фон Кайпен, верно. Ваш отец — человек внушительный.
— Он старый, — ответил Фридрих и пожал плечами.
Глаза фон Зеттлера сузились.
— Что вы этим хотите сказать?
— Он всё ещё живёт в своём мире нацистских лозунгов и не желает признавать, что Третий рейх давно в прошлом.
— Это жёсткие слова. Вы ненавидите отца?
— Нет. Я люблю его — потому что он мой отец. Но я не уважаю его.
— Каким он должен быть, чтобы заслужить ваше уважение?
— У вас есть сын?
Фон Зеттлер удивлённо приподнял брови.
— Нет. Детей у меня нет, — ответил он. — На семью у меня никогда не было времени. Войны и предприятие требовали всего моего внимания. Но какое отношение это имеет к моему вопросу, фон Кайпен?
— Вас я бы наверняка уважал.
— Вот как интересно. И что именно во мне заставляет вас прийти к такому выводу за столь короткое время?
— Я верю, что вы достигнете своей цели.
— Это означает, что вы присоединитесь к нашему делу?
— Да, — ответ Фридриха прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Присоединюсь.
— Какие ещё причины побуждают вас сделать этот шаг, который окончательно изменит вашу жизнь? — спросил фон Зеттлер.
— Моя жизнь уже окончательно изменилась, когда я сюда приехал.
— Хм. Что вы имеете в виду?
— Я хочу остаться в живых, — спокойно ответил Фридрих.
Фон Зеттлер удивлённо расхохотался:
— Ха! Это ещё что значит?
Мальчик на мгновение всё же опустил глаза — лишь на мгновение — и снова посмотрел собеседнику прямо в лицо. Голос его звучал совершенно деловито:
— То, что вы рассказали нам сегодня утром, может сработать лишь при условии, что ни единое слово не выйдет наружу. Если ваше дело действительно важно для вас, вы не можете позволить себе просто так отпустить домой четырнадцатилетнего мальчишку, который всё это знает.
Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза — точно проверяя, кто из них дольше выдержит чужой взгляд. Потом фон Зеттлер улыбнулся.
— Фон Кайпен, вы замечательный молодой человек… Что, разумеется, не означает, будто вы правы в своих теориях. Мы ведь не шайка детоубийц.
Он взял папку Фридриха и раскрыл её, держа так, чтобы мальчик не мог видеть содержимого.
— Ваши учителя в Германии описывают вас как исключительно умного. Однако дальше я читаю, что вы — весьма трудный юноша. Замкнутый одиночка, у которого нет друзей. Вы уверены, что сможете у нас прижиться?