Кардинал Курт Штренцлер коротко рассмеялся — и ничего не ответил.

Они не виделись с самого дня отречения.

Вечером епископ Корсетти постучал в дверь его покоев и вошёл — с лицом человека, потерявшего что-то невозвратимое.

Когда они сели друг напротив друга, епископ покачал головой.

— Я до сих пор не могу в это поверить, Курт. Зачем он это сделал? Я был убеждён: для престола святого Петра не найти человека лучше, чем Пий XIII. Тебе известно что-то, чего нам не говорят?

Штренцлер с печальным видом развёл руками.

— Нет. Мне очень жаль, но его поступок — загадка для всех нас. Всё произошло без малейшего предупреждения. Никто ничего не подозревал. Вывезти Папу из Латеранского дворца против его воли, незаметно — это невозможно. Нет, я убеждён: у его отречения были подлинные личные причины.

Епископ Корсетти пристально посмотрел ему в глаза.

— Думаешь, тебя изберут папой?

Штренцлер медленно провёл ладонью по лицу.

— Леонардо, я один из примерно ста пятидесяти кардиналов. Из них право голоса имеют около ста двадцати — те, кому нет восьмидесяти. С какой стати мне думать, что выбор падёт именно на меня?

— А ты хотел бы этого?

Штренцлер посмотрел куда-то мимо собеседника, и глаза его подёрнулись странной, стеклянной дымкой.

— Не знаю, чего я хочу на самом деле. Но я знаю вот что: если меня изберут — значит, на то воля Божья. И я покорюсь ей.

— Я думаю, тебя изберут, Курт. И сам этого желаю. После кардинала де Римера я не могу представить никого более достойного этого престола. И знаю, что многие кардиналы думают так же.

Штренцлер чуть покачал головой.

— Но немало и тех, кто считает: пришло время для темнокожего папы.

— И немало тех, кто категорически против.

Штренцлер резко поднялся.

— Что толку гадать? Конклав уже близко. Господь нас направит.

Глава 55.

За 14 дней до конца — кардинал Курт Штренцлер.

Был поздний вечер, когда Курт Штренцлер направился в Сикстинскую капеллу.

Сегодня состоялось первое заседание Генеральной конгрегации. Из ста пятидесяти шести кардиналов Коллегии к этому часу прибыли сто четырнадцать. Отныне собрания будут проходить ежедневно, пока не завершатся все приготовления к выборам.

Штренцлер миновал Королевский зал — Sala Regia, торжественное преддверие Сикстинской и Павловской капелл. На великолепные фрески пятнадцатого века, которыми были покрыты стены, он не взглянул — прошёл мимо, не замедлив шага. Сикстинская капелла в период sede vacante была закрыта для посторонних, и сейчас он был здесь один.

Он медленно прошёл до середины и остановился.

Здесь. Именно здесь через несколько дней начнётся конклав.

Он на мгновение закрыл глаза и привычным усилием извлёк из памяти нужные сведения. Сикстинская капелла спроектирована Баччо Понтелли и освящена при папе Сиксте IV в 1483 году.

Он открыл глаза, и лёгкая улыбка тронула его губы. Память его не подводит.

Медленно повернувшись вокруг своей оси, он скользнул взглядом по настенным росписям — сцены из жизни Иисуса и Моисея, знакомые до последнего мазка. Затем запрокинул голову.

Над ним распростёрся знаменитый свод. Более ста фигур в натуральную величину, написанных рукой Микеланджело, разворачивали перед ним Книгу Бытия — от сотворения мира до Потопа.

Взгляд Штренцлера замер.

«Сотворение Адама». Бог Отец — в окружении ангелов, облачённый в пурпур ветра — простирал руку навстречу руке первого человека. Один только палец, ещё не коснувшийся — и между ними искра, в которой заключалась вся тайна бытия.

Что-то пронзило Штренцлера — острое, неназываемое. Это было сложное чувство, составленное из нескольких разнородных начал, хлынувших в него разом, точно открылся невидимый шлюз: благоговение, предвкушение, едва уловимая тень неуверенности — и гордость. Тёмная, тяжёлая гордость.

Он не вдыхает в него жизнь, — подумал Штренцлер, не отрывая взгляда от фрески. — Он указывает на него. Он говорит: ты. Именно ты избран. Ты будешь носить корону. Ты станешь Моим наместником на земле.

Капелла молчала.

И в лице нагого Адама — в этих едва различимых с земли чертах, написанных пятьсот лет назад, — кардинал Курт Штренцлер увидел собственное лицо.

Глава 56.

За 10 дней до конца — Герман фон Кайпен

Приготовления были завершены.

Много лет назад они с отцом условились: как только откроется следующая вакансия престола, Герман отправится в Рим — присмотреть за всем на месте и подготовить почву к приезду Фридриха сразу после выборов. Тогда это казалось лишь далёким планом, отвлечённым и нереальным. Теперь же реальность навалилась на него всей своей тяжестью.

Рейс был вечером. У него ещё оставалось немного времени — последние часы перед тем, как отец отвезёт его в аэропорт.

Несколько дней назад, когда в новостях сообщили о неожиданном отречении Папы, Германа охватило беспокойство — острое, незнакомое, почти болезненное. Как долго он ждал этого момента? Сколько лет минуло с тех пор, как Франц…

Он оборвал мысль и рывком поднялся с кровати. Он совершит последнюю прогулку. Действительно последнюю — здесь.

Герман вышел из дома и, не задумываясь, направился к бывшему интернату, уже давно принадлежавшему какому-то австрийцу.

Когда поместье отца осталось позади, узкая тропинка быстро растворилась в рыжей песчаной почве. Он шёл, опустив голову, и наблюдал за маленькими облачками пыли, вздымавшимися у носков его ботинок с каждым шагом.

Внезапно в бурой земле перед ним возник образ.

Маленький мальчик, отправившийся в свой первый поход с отцом и старшим братом. Тяжёлый рюкзак выгибал его хрупкую спину. На детском лбу пот прочертил в грязи неровный, судорожный узор. Мальчик хныкал и плакал — но это не помогало.

Он должен был идти дальше. Всё дальше и дальше. А его старший брат шагал рядом и не делал ничего, совсем ничего, чтобы помочь ему.

Образ поблёк, уступив место тонким трещинам, которыми была покрыта иссохшая земля.

Но лишь на мгновение. Вскоре он снова проступил сквозь растрескавшуюся почву — сначала бледный, почти прозрачный, затем всё отчётливее, всё настойчивее…

Герман усилием воли заставил себя поднять голову.

Франц! Франц, прости меня. Скоро ты обретёшь покой. Ещё всего несколько дней — и он заплатит за твою смерть. Тогда ты наконец-то обретёшь мир.

Мысли сами собой переключились на мать. Как она там?

Однажды — лишь однажды за все эти годы — он получил от неё весточку. Примерно через год после того, как она бежала из Кимберли, в их доме появился незнакомец. Немец. Он представился дальним родственником доктора Вернера Фисслера и попросил рассказать ему подробности о смерти врача.

Фридрих ответил коротко и сухо: насколько ему известно, Фисслер умер от рака. Больше ему нечего сказать — тогда не сочли нужным его информировать. Затем он развернулся и оставил мужчину стоять на месте.

Когда Фридрих отошёл на достаточное расстояние, незнакомец тихо спросил, он ли Герман. А затем прошептал:

— С твоей матерью всё хорошо, мальчик мой. Она в той стране, о которой тебе рассказывала. Я должен передать, что она тебя любит, и спросить: нашёл ли ты путь к Богу?

Герман едва сдержал порыв обнять этого человека — так велика была радость от этих нескольких слов.

— Вы её снова увидите? — спросил он.

Незнакомец молча кивнул.

— Тогда передайте ей, пожалуйста: Ветхий Завет, псалом сто сороковой, стих одиннадцатый.

Мужчина один раз повторил сказанное — и исчез. После этого Герман больше никогда ничего не слышал о матери.

Строка из Писания снова всплыла в памяти, отчётливая и неумолимая, как приговор:

«Он обрушит на них раскалённые угли; он огнём низвергнет их в бездну, так что они больше не встанут».

И я буду тем, кто зажжёт этот огонь.

Сам того не осознавая, он дошёл до корявого баобаба. Мать однажды рассказывала ему об этом дереве.

Так вот где ты совершил своё первое преступление против неё, Фридрих фон Кайпен.

Герман опустился в скудную тень под его кроной и попытался прогнать мысли о Франце, о матери. Спиной он чувствовал твёрдую, шершавую кору. Комковатая, растрескавшаяся земля кое-где болезненно давила на него. И всё же — сквозь усталость и боль — его пронзило нечто похожее на благоговение: острое, почти физическое ощущение невероятной силы природы, безмолвно торжествующей вокруг.

Всего этого его маленький брат Франц уже никогда не почувствует. Его вырвали из жизни прежде, чем он успел понять, что такое жизнь.

Перед Германом стояла цель и не было пути назад. Задача, которая либо оборвёт его собственную жизнь, либо навсегда упрячет его за решётку.

Стоило ли оно того?

Слова. Произнеси эти слова.

Глаза его увлажнились. Но не от печали. Что-то иное гнало слёзы по его щекам — что-то более глубокое и долговечное, чем горе. Гнев? Нет. Гнев — это вспышка: яростная, сиюминутная, обречённая угаснуть, оставив после себя лишь глухое пепелище.

Это было другое.

Это была ненависть.

И тогда он снова произнёс про себя — тихо, торжественно, как клятву:

Я отомщу за своего брата.

Да. Оно того стоило.

Глава 57.

За 7 дней до конца — Фридрих фон Кайпен.

Фридрих сидел на веранде.

Перед ним на столе стоял бокал вина, но сам он почти растворялся в темноте — лишь смутный силуэт, окутанный южноафриканской ночью. Здание старой аулы, возвышавшееся наискосок напротив, превратилось в непроницаемую чёрную гору.

Он любил темноту. Она освобождала восприятие от всего лишнего, очищала разум от шелухи и открывала путь к ясным, незамутнённым мыслям. В эти последние дни перед величайшим триумфом своей жизни Фридрих много размышлял.

Скоро он встанет в один ряд с величайшими людьми, когда-либо ступавшими на эту землю. Он, Фридрих фон Кайпен, станет вождём, какого история ещё не знала. То, что тщетно пытались совершить все великие — объединить мир под единым руководством, — удастся ему.

Он это заслужил. Всю свою жизнь он вёл ожесточённую борьбу и нёс потери — тяжёлые, невосполнимые потери.

Йосс, мой храбрый друг…

Перед его внутренним взором возник образ: молодая красивая учительница, отвергшая его предложение — она не могла представить себя рядом с предводителем Симонитского Братства. Затем очертания расплылись и сложились заново, уже иначе. То же лицо — но от прежней красоты не осталось и следа. Оно исказилось гримасой, когда она из ревности хладнокровно убила его верного друга.

Да. Тогда, под деревом, она была права — она не была создана для того, чтобы быть рядом с таким человеком, как он. Низменные чувства владели ею слишком безраздельно.

Она родила ему двух сыновей — одного сильного и одного слабого, болезненного. Естественный отбор в конечном счёте распорядился по-своему: выжил сильный. Дарвин оказался прав.

Герман, впрочем, развивался не совсем так, как хотелось бы Фридриху. Физические данные у него были безупречны, однако с годами всё отчётливее проступали некоторые слабости характера — досадные изъяны, унаследованные, вероятно, от матери.

Теперь он был в Риме. Впервые в жизни он нёс ответственность за Братство. Если Герман унаследовал хотя бы малую толику его генов, то не позднее чем во время триумфального вступления отца в новый старый город мирового господства в нём пробудится честолюбие — и он всё-таки станет достойным наследником трона Фридриха фон Кайпена.

На трон!

Гениальными шахматными ходами Фридрих неуклонно шёл к своей цели. В конечном счёте, именно благодаря ему дилетантский замысел, некогда набросанный Германом фон Зеттлером, превратился в подлинно осуществимую операцию.

Теперь его человек — Курт Штренцлер — сидел в Риме и ждал избрания главой католической церкви. Фридрих не сомневался ни на секунду: его изберут.

Штренцлер был, пожалуй, самым умным из всех симонитов — если не считать самого Фридриха. Именно это делало его и наиболее опасным. Он никогда не исполнял полученных приказов в точности: интерпретировал, толковал, переиначивал — и неизменно шёл тем путём, который сам признавал наилучшим. Порой он даже оказывался прав. Впрочем, это объяснялось просто: он находился на месте событий, тогда как Фридриху приходилось прозревать весь сценарий исключительно силой воображения, через тысячи километров. Неохотно Фридрих признавал: проблему Пия XIII Курт решил превосходно.

После избрания на папский престол Штренцлер, следуя тщательно разработанному плану Фридриха, начинал бы с установления диалога с лидерами стран с преобладающим католическим населением. Опираясь на массовую народную поддержку, он получал бы мощный рычаг для продвижения требований о расширении политического влияния Святого Престола. Эта стратегия обеспечивала стремительное укрепление папской власти на международной арене.

Параллельно новый понтифик инициировал бы масштабную реформу, направленную на «открытие» Церкви — устранение барьеров между духовенством и паствой, модернизацию литургии и демократизацию церковных институтов, делая их более понятными и доступными для простых верующих.

Религия станет именно тем, что так точно определил Карл Маркс: опиумом для народа. Они одурманят миллионы совершенно новой трактовкой христианства, превратят город-государство Ватикан в подлинное государство — а затем в центр всего мироздания.

А затем…

Затем Фридрих фон Кайпен коронует себя светским папой.

Что после этого случится с Куртом Штренцлером — Фридрих усмехнулся в темноту и потянулся за бокалом.

Оставалось всего несколько дней.

Он не подозревал, что именно эти несколько дней навсегда низвергнут его разум в чёрную бездну.