— Не думаю, что Фридрих имел в виду именно это. Я знаю его давно — он готов помогать, когда помощь действительно нужна. Пожалуй, стоит сменить тему, чтобы не возникло недоразумений.

Фон Кайпен выдавил натянутую улыбку.

— Ты прав, Курт.

И, обратившись к епископу:

— Прошу прощения. Вы совершенно правы. В юности у меня было несколько неудачных встреч с этими людьми, отсюда, должно быть, излишняя резкость. Поговорим о другом.

Корсетти кивнул и тоже улыбнулся.

Пока Штренцлер и Фридрих перебрасывались необязательными репликами, Корсетти размышлял. Поначалу он собирался при случае обсудить всё это с кардиналом — но передумал. Штренцлер слишком близок с фон Кайпеном. Не стоит его задевать.

После завтрака Штренцлер, улучив момент, когда епископ вышел, обратился к Фридриху вполголоса.

— Это было крайне опасно, Фридрих. Чего ты хотел добиться? Убедить его перейти на нашу сторону? Я редко видел Корсетти сердитым, но сейчас — было заметно.

Фон Кайпен отмахнулся.

— Ах, это лицемерие меня бесит. Забудь.

Штренцлер кивнул. Фон Кайпен становится всё страннее.

Во второй половине дня Фридрих едва не совершил ещё одну — на этот раз куда более опасную — ошибку. Все трое отправились на прогулку вокруг дома. Несмотря на жестокие боли в спине, Фридрих настоял на том, чтобы сопровождать гостей.

Когда они проходили мимо здания бывшей аулы, Корсетти с любопытством разглядывал внушительное строение.

— Выстрой башню — и получится настоящая церковь, — пошутил он. — А что внутри?

Фридрих скользнул взглядом по фасаду.

— Здесь прежде размещалась часть обслуживающего персонала. Мой отец нанимал сезонных рабочих и устраивал для них большую общую спальню.

Для каких таких работ торговцу бриллиантами могли понадобиться сезонные рабочие? — мелькнуло у Корсетти, однако вслух он ничего не сказал. Само здание занимало его куда больше.

— Не сочтите это дерзостью, но не позволите ли вы мне заглянуть внутрь? Снаружи оно кажется весьма просторным — мне интересно, как выглядит изнутри.

В голове Фридриха мгновенно пронеслась волна тревожных мыслей. В бывшей ауле нет ничего подозрительного. Только инструменты, станки да всякое оборудование, давно вышедшее из употребления. Всё в порядке.

— Разумеется, можете осмотреть. Думаю, ключ при мне.

Он порылся в карманах, извлёк связку ключей и с деланой непринуждённостью продемонстрировал её епископу.

— Вот, пожалуйста. Пойдёмте, открою.

Фридрих шёл впереди обоих священнослужителей ко входной двери. Вставил ключ в замок. Дверь с лёгким скрипом подалась, и потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. И тут это бросилось ему в глаза — резко, как удар.

Прямо напротив, чуть наискосок, во всю стену красовался огромный знак Симонитов.

Фридрих почувствовал, как у корней волос пробежало острое покалывание. Он резко развернулся и захлопнул дверь.

Епископ Корсетти, который как раз собирался шагнуть следом, отпрянул в испуге и вопросительно воззрился на Фридриха.

— Прошу прощения, Ваше Преосвященство, — торопливо произнёс тот. — Я только сейчас вспомнил: ни в коем случае не могу подвергнуть вас этому. Там такая запущенность, такая грязь — я просто не могу показывать это гостям.

Корсетти с неуверенной улыбкой возразил:

— Но это право же не проблема. Я просто хочу одним глазком взглянуть.

— Нет, прошу вас. Это противоречило бы моим правилам — показывать гостям что-либо, кроме лучшего.

Поведение хозяина было более чем странным. Корсетти, впрочем, не стал настаивать и отступил, погружённый в размышления.

Фридрих мысленно обозвал себя последним олухом. Что творится? Старость уже расправляет над ним свои маразматические крылья? Раньше такого с ним не бывало.

Возможности обстоятельно поговорить с Германом у епископа Корсетти так и не нашлось: отец нагрузил сына делами, не отпускавшими его из дома весь день. У Корсетти даже возникло ощущение, что фон Кайпен намеренно старается уберечь сына от общения с гостями.

Как бы тесно кардинал Штренцлер ни был связан с Фридрихом фон Кайпеном, Корсетти всё отчётливее понимал: эти двое — люди совершенно разного склада.

Утром, в день отъезда, Герман снова был дома. Последние минуты перед прощанием Курт Штренцлер захотел использовать для разговора со своим «племянником» — и Корсетти отнёсся к этому с пониманием.

Они с Германом отправились на прогулку. Вернулись через час. Герман фон Кайпен выглядел крайне взволнованным: молча пожал руки духовным лицам и отцу, сел во внедорожник и уехал, не проронив ни слова.

Когда Корсетти ушёл к себе собирать дорожную сумку, Фридрих увёл Штренцлера в кабинет.

— О чём ты говорил с Германом? Он был явно расстроен.

Штренцлер кивнул.

— Ты не раз говорил мне, что у тебя ощущение: он не всем сердцем в нашем деле. Финал уже близко, и крайне важно, чтобы каждый исполнил свою часть. Я решил: возможно, как друг, а не отец, я смогу до него достучаться. Немного привёл его в чувство и напомнил, какую ответственность он несёт как твой преемник.

Фридрих с удовольствием хлопнул его по плечу.

— Вот за что я тебя ценю, Курт. Ты исполняешь всё, о чём я прошу, — но не просто слепо подчиняешься, а ещё и думаешь сам. Отлично.

Глава 51

За 29 дней до конца.

Звонок поступил поздно вечером — на тот самый мобильный телефон, который кардинал Штренцлер получил от Братства исключительно для подобных целей. Он уже лежал в постели и ответил на вызов сонным голосом.

Указание Фридриха было коротким и безжалостно ясным:

— Пора!

Больше ничего.

Штренцлер опустил телефон на тумбочку и медленно выдохнул. Уже несколько недель он знал, что развязка близка, — но именно сейчас, в этой ночной тишине, сердце забилось бешено, словно желая вырваться из грудной клетки.

На кону было слишком многое. Игра, в которой оставалось слишком много неизвестных.

Ближайшие дни покажут, стоила ли его жизнь того, чтобы её прожить.

Понимая, что сон уже не придёт, он откинулся на подушку и в темноте принялся раз за разом прокручивать в уме каждый шаг, который ему предстояло совершить.

Глава 52.

За 28 дней до конца.

Назначить аудиенцию у Его Святейшества в столь сжатые сроки было непростой задачей, и лишь давняя близость к Папе позволила Штренцлеру добиться своего: Пий XIII всё же согласился принять его во второй половине дня — через личного секретаря, с явной неохотой, но согласился.

Теперь кардинал сидел напротив главы Католической церкви и начал этот труднейший разговор с необычной просьбы:

— Ваше Святейшество, не могли бы мы провести нашу беседу в иной обстановке?

Пий XIII удивлённо вскинул на него взгляд:

— Но, кардинал Штренцлер, что мешает разговору здесь, в моём кабинете?

— То, что я должен рассказать, настолько важно, что мне необходима полная уверенность: никто, кроме Иисуса Христа и Его земного наместника, не услышит ни единого слова. Я понимаю, что эти помещения регулярно проверяют на предмет прослушки, — и всё же хочу исключить даже малейший риск. Если бы сказанное мною стало известно третьим лицам, последствия для всей Церкви могли бы оказаться катастрофическими.

Папа посмотрел на него с нескрываемым удивлением, в котором уже мерцало нечто похожее на тревогу. Затем, помолчав, кивнул и поднялся.

— Пройдёмте со мной, кардинал Штренцлер.

Они вышли из кабинета и двинулись по нескольким коридорам — всё дальше от парадных зал, всё глубже в тихие внутренние покои. Наконец остановились перед маленькой, совершенно пустой комнатой без мебели. В противоположной стене тёмным пятном выделялась массивная деревянная дверь. Папа извлёк из сутаны ключ и отворил её.

За дверью оказалась часовня.

— Это моё личное убежище, кардинал. О нём знают лишь считанные люди, и только у меня есть ключ. Я прихожу сюда, когда заботы становятся такими, что справиться с ними может лишь Господь. Прошу вас, входите.

Папа зажёг свет. Штренцлер огляделся. Напротив входа, во всю стену, возвышался большой деревянный крест. В двух шагах от него — узкая скамья, тёмная от времени. По бокам висело несколько картин, изображавших этапы земного пути Христа. Помещение производило строгое, почти суровое впечатление — благочестивая аскеза без малейшей попытки смягчить её уютом.

Это было не то место, где кардинал Штренцлер мог бы почувствовать себя спокойно.

Папа опустился на колени перед крестом, сложил руки и негромко произнёс короткую молитву. Затем занял место на скамье и приглашающим взглядом указал на соседнее место.

Штренцлер последовал его примеру. Скамья оказалась достаточно широкой — они сидели почти плечом к плечу, как двое, которым нет нужды прятаться друг от друга, хотя именно это Штренцлер и делал все последние годы.

— Ну, кардинал, рассказывайте. Единственный свидетель здесь — как, впрочем, и везде — только Господь Бог.

Штренцлер на секунду замер. Всю ночь он прокручивал этот разговор в голове, пытаясь нащупать верное начало. Но, в сущности, слова не имели значения. То, что ему предстояло рассказать Пию XIII, было столь невероятным, что ни одному Папе современной эпохи подобного, должно быть, ещё не говорили.

— Святой Отец, наступил момент, которого я десятилетиями боялся — и которого ждал с неотступным, изнуряющим терпением. Мне придётся рассказать долгую историю, и ни одна деталь в ней не лишняя. Не будет преувеличением сказать: всё это касается самой судьбы Католической церкви.

Человек в белой сутане внимательно посмотрел ему в глаза.

— Господь устроил так, чтобы вы пришли в Рим, — произнёс он ровным, спокойным голосом. — Наши пути были ведомы к тому, чтобы мы встретились именно в этот день. И никто, кроме самого Христа, не привёл вас сегодня ко мне. Я буду слушать.

Кардинал Штренцлер глубоко вздохнул.

— Ваше Святейшество, вся Католическая церковь — и даже сама Римская курия — инфильтрирована членами Братства, которое около пятидесяти лет назад поставило себе целью захватить Церковь изнутри. Я являюсь высокопоставленным членом этого Братства. И вчера вечером я получил приказ убить Святого Отца.

Слова упали в тишину часовни, как камень в стоячую воду.

Кардиналу Курту Штренцлеру довелось увидеть нечто редкое — на лице Пия XIII впервые появилось явное изумление. Несколько секунд они смотрели друг на друга в полном молчании. Затем Папа медленно опустил голову и сложил руки в молитве.

Штренцлер ждал. Минуты тянулись.

Наконец Пий XIII поднял взгляд. В его глазах была усталость — глубокая, почти вековая.

— Кардинал, я знаю вас давно и — думаю — хорошо. Я не поверю, что вы склонны к преувеличениям. Должен признаться: многое из сказанного вами я сейчас не понимаю. Именно поэтому прошу вас — расскажите мне свою историю.

С этими словами он откинулся на деревянную спинку скамьи и закрыл глаза.

И Штренцлер начал рассказ.

О том, что пережил в три года рядом с отцом. О жертве матери, отдавшей сына ради его спасения. Эта версия отличалась от той, что он поведал епископу Корсетти.

Знакомый его матери жил не в Южной Африке, а в южной Германии. Звали его Герхард Грёллих, и был он человеком глубоко и искренне набожным.

Эту деталь кардинал не обошёл стороной:

— Я рассказал епископу Корсетти несколько изменённую версию этой части своей жизни, Святой Отец. Но это было необходимо — чтобы Высший Магистр Братства смог познакомиться с епископом через меня. Иначе я неминуемо вызвал бы подозрения.

И продолжил:

— Ваше Святейшество, долгие годы я ненавидел отца за то, что он сделал. Вся моя ненависть была направлена лишь на него. Но по мере взросления я начал понимать: отец был всего лишь марионеткой в чужих руках. Подлинные виновные — те, кто неустанно разжигал ненависть, ослеплял людей идолопоклонничеством, проповедовал расовое превосходство и говорил о недочеловеках. Тогда я поклялся, что посвящу жизнь борьбе с этими людьми. Эта клятва стала моей путеводной звездой.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Уже будучи молодым священником, я однажды разговорился с коллегой. Тот спросил, доволен ли я Церковью такой, какова она есть. Я поддержал разговор. Выяснилось, что внутри Католической церкви существует некая группа, выступающая за реформы.

Коллега говорил о праве женщины самой решать — рожать ребёнка или нет, о праве католического священника вступать в брак и так далее. Сами по себе эти речи были разве что поводом донести их до епископа. Но затем этот молодой человек произнёс нечто, заставившее меня насторожиться.

Голос Штренцлера на секунду изменился — стал суше, отчуждённее, словно он воспроизводил чужие, неприятные слова:

— «Разве дело Церкви — кормить этих чёрных в Африке, которые ничего не делают, только рожают детей, а потом валяются в тени, пока им не принесут виноград?»

Я удивился — слышать подобное из уст служителя Церкви было неожиданно. Спросил, чем конкретно занимается их группа, каковы её истинные цели. Но он был скрытен и лишь пригласил меня на собрание.

Там я узнал об их взглядах подробнее, хотя и тогда никто ещё не произносил слова «Братство». Несмотря на кажущуюся простоту, с которой меня вербовали, действовали они с осторожностью опытных конспираторов. Почти полгода прошло, прежде чем я впервые услышал название — «Симонитское Братство».

Я изобразил восторг и примкнул к ним. Потребовался ещё целый год, чтобы оказаться лицом к лицу с Верховным Магистром — Магусом — Фридрихом фон Кайпеном. С первых же минут стало ясно: он был человеком незаурядного ума, но ум этот неуклонно скользил по краю мании величия.

После той решающей встречи мне открылись две вещи. Первое: Фридрих фон Кайпен принял меня. Второе: я нашёл своё предназначение. Братство воплощало собой всё то, что я глубоко презирал, — и именно это делало мою задачу ясной.