Знакомый его матери имел собственного сына примерно одного возраста с Куртом, и мальчики быстро сошлись, точно братья. Южная Африка, вероятно, помогла Курту заглушить тоску по матери — но отца он не забывал никогда. Стоило ему взглянуть в зеркало, и память возвращалась сама собой.

На левом плече, там, где должен был быть бицепс, зияла глубокая выемка. Не просто шрам — мышечная ткань в том месте отсутствовала почти полностью. Однажды, в разгар одного из своих чудовищных приступов ярости, отец схватил у печи кочергу и бросился на мальчика. Удар, метивший в спину, пришёлся в плечо: крючкообразный наконечник вошёл глубоко в плоть. Это разъярило отца ещё больше. Резким рывком он выдрал кочергу обратно — и оставил рану, которая не затянулась по-настоящему никогда.

На этом месте Штренцлер умолк.

Не обращая внимания на любопытные взгляды за соседними столиками, он медленно закатал рукав сутаны до самого плеча.

Корсетти смотрел, не в силах отвести взгляд. Изуродованное плечо — бледное, втянутое, с грубыми краями старого шрама — было красноречивее любых слов. Штренцлер опустил ткань и продолжил.

Знакомого матери звали Герман. Он воспитывал обоих мальчиков строго, но по-христиански. Курт с ранних лет слышал внутри себя нечто, что принимал за голос Бога, — тихий, неотступный зов, указывавший единственный путь: служение Церкви. Когда пришло время, он вернулся в Германию и поступил изучать теологию.

Ни отца, ни матери он больше не видел — никогда. Но не забывал их ни на один день. Мать, любовь которой оказалась столь огромной, что она отреклась от сына ради его спасения. И отец — с кочергой в руке, с белыми от бешенства глазами.

Герман умер от рака — давно. Его сын Фридрих теперь ведёт семейное дело. Со Штренцлером они по-прежнему поддерживают связь.

За столиком воцарилось молчание. Долгое, весомое — из тех, что сближают людей вернее любых признаний.

Корсетти теперь знал то, о чём почти никто не знал: у Штренцлера есть духовный брат. Когда-нибудь, сказал епископ, он непременно возьмёт его с собой в Южную Африку — познакомить с Фридрихом.

Это обещание он выполнил через двенадцать с половиной лет.

Глава 50.

17 февраля 1999 года — Кимберли.

Фридрих фон Кайпен мерил шагами вымощенную площадку между старой аудиторией и белым забором — ту самую, что была выложена ещё в незапамятные времена. За забором раскинулся великолепный сад на месте снесённого корпуса персонала.

Как многое изменилось за двадцать лет.

Корпус снесён. Бывшая аудитория давно превратилась в склад. Весь комплекс интерната он продал несколько лет назад. «Охранная команда» распущена, люди щедро вознаграждены и отпущены восвояси. Наверное, с тех пор они бродят по свету и продают себя всякому, кто хочет или вынужден воевать.

Фридрих покачал головой и продолжил свой неспешный обход площади. Время от времени он останавливался, крепко сжимая губы. Боль в спине в последнее время не давала покоя — тело было старым, изношенным. Но Фридриха это тревожило мало. Умственно я так же свеж, как сорок лет назад. Боль терпима. Пока ещё можно двигаться…

Он думал о Йоссе — думал, как думают о собаке. Идея дать новому псу то же имя, что носила прежняя, убитая Эвелин, оказалась, как и многие его затеи, поистине гениальной. Теперь, вспоминая Йосса, он думал уже не об одной собаке, а о некоем симбиозе двух существ, слившихся в памяти воедино. Второй Йосс умер несколько лет назад от старости — в последний год жизни почти не поднимался на ноги.

Глубокие морщины у рта дрогнули в улыбке. Фридрих отогнал праздные воспоминания и сосредоточился на визите, который должен был вот-вот состояться.

Этот Штренцлер был поистине бесценен. Фридрих до сих пор мысленно благодарил судьбу за тот день, когда бывший одноклассник завербовал Штренцлера и тот, не удовлетворившись посредником, потребовал личной встречи с Магусом.

Разговор с Куртом Штренцлером живо напоминал Фридриху его решающую беседу с Германом фон Зеттлером. Они со Штренцлером были почти ровесниками, и всё же — как некогда с фон Зеттлером — Фридрих очень быстро распознал в Курте необыкновенный ум и холодную способность пускать этот ум в ход, когда того требовали личные интересы.

Штренцлер с самого начала был для него козырем в рукаве. Фридрих всегда знал: Денгельман не способен пробиться на вершину курии — не хватит ни масштаба, ни остроты. И с той же непоколебимой уверенностью с первых дней верил, что Штренцлер добьётся успеха, если обстоятельства хоть немного будут благоприятствовать.

Обстоятельства, как выяснилось, были более чем благоприятны. Штренцлер только что стал кардиналом. Он занимал пост префекта Конгрегации по делам вероучения и пользовался особым расположением нынешнего папы. Когда в 1991 году скончался прежний понтифик — на протяжении всего своего понтификата не выходивший из болезней, — новым главой католической церкви был избран кардинал де Ример, принявший имя Пий XIII. Узнав об этом, Фридрих понял с кристальной ясностью: Симонитское Братство стоит на пороге своей цели.

Теперь Штренцлер мог опереться в Ватикане более чем на пятьдесят человек, многие из которых занимали высшие посты в курии. Он по-прежнему регулярно встречался с ними в доме за пределами Рима.

То, что большинству казалось невозможным, удалось ему — Фридриху фон Кайпену, Магусу, любителю собак. Римская курия была инфильтрована.

Звук подъезжающего автомобиля вырвал его из раздумий.

Вот и главный его козырь — тот, что привёл в логово льва одного из самых влиятельных людей Ватикана, уступая в весе разве что самому Штренцлеру. Трудно было придумать более горькую иронию: именно тот человек, который кичился тем, что расправился с «реформаторами», явился на трёхдневный дружеский визит к Магусу Симонитов — в то самое место, где многие из этих «реформаторов» проходили выучку и идеологическую обработку.

Фридриху пришлось крепко держать себя в руках, чтобы не рассмеяться в голос, когда он увидел лицо епископа Корсетти.

Мужчины обменялись тёплыми приветствиями, и Фридрих повёл обоих церковных иерархов по ступенькам на веранду. Они расположились в широких деревянных креслах с мягкими подушками. Не успели гости усесться, как в дверях появилась красивая смуглая девушка с деревянным подносом: высокие стаканы были покрыты дрожащими каплями, словно испариной, и уже одним своим видом обещали прохладу и освежение.

Корсетти и Фридрих наблюдали, как она расставляет стаканы на столе. Наверное, она дежурила у окна, чтобы не пропустить их приезд, — решил про себя епископ. Фридрих же думал о предстоящей ночи — о её молодой, упругой коже. Триумф этого дня следует отпраздновать достойно.

Когда девушка скрылась в доме, епископ Корсетти с улыбкой обернулся к хозяину.

— Господин фон Кайпен, я чрезвычайно рад наконец познакомиться с вами лично. Кардинал Штренцлер столько рассказывал мне о вас, что у меня ощущение, будто вы почти так же близки мне, как и он сам.

— И я, ваше Преосвященство, счастлив принимать у себя двух столь значимых представителей Римской курии, — ответил Фридрих с лёгким поклоном. — Мой отец был глубоко верующим человеком и воспитывал нас обоих в духе католической церкви. Признаюсь со стыдом — я не так часто посещаю службы, как следовало бы. Спина, знаете ли… Но вся моя жизнь устремлена к одному: угодить Господу.

Он кивнул в сторону Штренцлера:

— Что мне ещё остаётся, когда в семье есть такой человек?

Все трое засмеялись. Разговор сразу пошёл легко, и Штренцлер, до того державшийся с некоторой скованностью, начал заметно оттаивать.

За ужином епископ Корсетти познакомился с сыном Фридриха фон Кайпена. Сорокалетний мужчина, спортивный и подтянутый, казался полной противоположностью отца. С первых же мгновений знакомства Корсетти почувствовал: Герман — человек глубоко замкнутый. В его лице отражалось нечто такое, чему епископ затруднился бы дать точное определение, — странная смесь тоски и жёсткости. Герман фон Кайпен производил приятное впечатление, однако в глазах его сквозила отчётливая настороженность, молчаливое предупреждение: не приближайся слишком близко. Корсетти предположил, что этот человек когда-то сильно пострадал. Быть может, из-за женщины? Он решил при случае поискать возможности поговорить с Германом наедине.

За столом Фридрих развлекал гостей байками из своей якобы общей с Куртом юности. Большинство историй были рассказаны живо и с чувством — вот только пережиты они были вовсе не Фридрихом и Штренцлером, а в своё время услышаны от старых одноклассников.

Ещё около часа посидели за хорошим красным вином, после чего епископ Корсетти пожелал спокойной ночи и удалился к себе. Дорога и напряжение дня дали о себе знать.

Кардинал Штренцлер заметил, что тоже намерен вскоре отдохнуть, но прежде хотел бы перемолвиться с Фридрихом — они не виделись уже слишком долго. Около десяти минут они поддерживали беседу на нейтральные темы, затем тихо перебрались в кабинет Фридриха. Важно было, чтобы епископ, если вдруг не уснёт, не мог их случайно услышать.

Устроившись в кожаных креслах с рюмками коньяка, они наконец остались одни.

Кресло Фридриха было отмечено глубокой царапиной на коже подлокотника. Всё в кабинете давно сменилось и обновилось. Только это кресло — то самое, на котором навсегда остался след агонии его собаки, — Фридрих не отдал никому.

Он поднял бокал.

— Курт, ты — настоящий чёрт.

Штренцлер любовался янтарной жидкостью в рюмке и улыбался.

— Какое подходящее прозвище для куриального кардинала. Впрочем, честно говоря, здесь всё мне весьма облегчили. Ты был прав с самого начала, Фридрих. В Риме дальше всех заходят те, кто умеет ловко маневрировать. А твоя идея — сыграть роль сомневающегося приходского священника и выдать «реформаторов» Конгрегации — была попросту блестящей.

Кайпен кивнул.

— Да, тут ты, пожалуй, прав. — Он сделал короткую паузу. — Курт, я не хочу, чтобы мы медлили. Ждать смерти де Римера бессмысленно: он слишком молод и может занимать свой пост десятилетиями. У меня нет такого времени. Впрочем, и у нас обоих его нет. Я правильно понимаю, что тебе хотелось бы взойти на трон, пока хватит сил?

Штренцлер долго молчал, прежде чем ответить.

— Я согласен — ждать де Римера мы не можем, и вмешиваться в твои планы я не намерен. Но, по моим ощущениям, сейчас ещё слишком рискованно. Большинство кардиналов расположены ко мне, но достаточно ли этого для победы? У нас есть только один шанс.

Фридрих долго смотрел Штренцлеру в глаза.

— Хорошо, Курт. Я дам тебе еще немного времени. Но я не буду ждать слишком долго. До сих пор, я был очень доволен твоей работой. Не разочаруй меня.

— Я не разочарую тебя, Фридрих, — ровно ответил Штренцлер.

Его взгляд снова опустился на рюмку. Скоро. Совсем скоро цель всей жизни наконец обретёт плоть. После ультиматума фон Кайпена нужно начинать подготовку немедленно. Всё становится серьёзным. Наконец-то.

На следующий день разговоры о церкви и её месте в современном мире тянулись долго. Не раз за этими беседами Корсетти ловил себя на мысли, что удивлен Фридрихом фон Кайпеном. Тот вполне мог сойти за истинно верующего католика, и всё же — между строк, в едва уловимых интонациях — епископ различал иной, смутный обертон, никак не вязавшийся с тщательно возводимым образом.

За завтраком речь зашла о работе международных благотворительных организаций церкви. Епископ Корсетти посетовал: финансировать проекты становится всё сложнее — желание людей жертвовать нуждающимся слабеет год от года.

Фон Кайпен некоторое время слушал, после чего покачал головой.

— Досточтимый епископ, простите, что перебиваю вас, но тема эта меня живо задевает, и я не могу удержаться от признания: она вызывает у меня определённые вопросы. Скажу без ложной скромности: я человек небедный. Перечислять крупные суммы мне было бы нетрудно. Однако, наблюдая, на что в действительности идут пожертвования, я прихожу к выводу, что деньгам лучше оставаться у меня.

Он выдержал паузу.

— Я живу в Южной Африке и знаю здешних людей. Они вполне цивилизованы и способны постоять за себя. Но загляните за горизонт — Ботсвана, Намибия, Ангола… Жизнь в её первозданном, нетронутом виде. «Примитивные народы» — расхожее выражение, совершенно, впрочем, неточное. Городской человек вкладывает в него всё утраченное: гармонию с природой, девственные леса, чистый воздух. Вздор.

Подлинная близость к природе — в другом. Эти люди живут так, как жили наши предки сто тысяч лет назад: на голом инстинкте. А инстинкт говорит им одно — незачем надрываться ради пропитания, если лежать день-деньской куда приятней, а деньги, заработанные чужими руками на другом конце света, всё равно рано или поздно прилетят. Поймите меня верно — я не против помощи этим людям. Но помогать нужно иначе, умнее. Почему бы церкви не взять дело в свои руки и не цивилизовать эти страны по-настоящему? Я не говорю о колодцах — я говорю о политической цивилизации, при которой народы будут вынуждены трудиться и сами обеспечивать своё существование. У церкви ведь есть влияние — повлиять на правительства, добиться реформ. Или я ошибаюсь?

Епископ Корсетти заметно смутился. Он помолчал, обдумывая ответ.

— Господин фон Кайпен, я сомневаюсь, что у церкви есть та власть, о которой вы говорите. Но одно я знаю точно: церковь никогда не стала бы принуждать ни правительство, ни народ, ни одного человека в отдельности. То, что вы называете политической цивилизацией, означало бы смешение государства и религии — а это противоречит самому духу церкви и духу Бога. Мы хотим помогать людям, но не заставлять их. Что же касается ваших рассуждений о «народах природы» — я с трудом представляю мать, которая будет равнодушно смотреть, как её ребёнок умирает от голода, чтобы когда-нибудь за это прилетели деньги.

Прежде чем Фридрих успел ответить, вмешался кардинал Штренцлер.