Убедившись, что он больше не может двигаться, полицейские покинули кабинет. Перед уходом Росси задержался — долго, мрачно и угрожающе посмотрел ему в глаза. Затем обернулся к епископу, который подошёл к окну и смотрел вниз на площадь Святого Петра, уже полностью оцеплённую плотными полицейскими кордонами.

— Если вам понадобится помощь, ваше превосходительство, — я за дверью.

И он вышел. Едва дверь закрылась, всё прорвалось наружу.

— Ваше превосходительство, — умоляюще произнёс он, — прошу вас, посмотрите на меня. Вы меня узнаёте? Вы меня знаете!

Епископ повернулся и напряжённо вгляделся. Вдруг с его лица сошла вся краска. Он прикрыл рот ладонью и уставился на него в немом ужасе.

— Милостивый Боже! Ты… — с расширенными глазами священнослужитель осел на стул. — Как…?

Он резко покачал головой — боль снова пронзила его насквозь.

— Прошу вас, не задавайте сейчас вопросов! — отчаянно взмолился он. — Времени нет. Просто выслушайте. Вы знаете улицу Виа-дель-Фалько? Совсем рядом с площадью Святого Петра?

Епископ молча кивнул.

— На перекрёстке Виа-дель-Фалько и Борго-Витторио есть небольшая бакалейная лавка. Её хозяин — старик по имени синьор Лацетти. Там я оставил для вас ящик.

Он говорил быстро — боялся, что Росси войдёт в любую секунду.

— Я пообещал этому человеку щедрое вознаграждение, если он сохранит ящик в целости. Он очень тяжёлый. И поторопитесь. После того, что здесь произошло, его отсутствие скоро заметят — и ни перед чем не остановятся, чтобы вернуть. Поверьте мне: это имеет высочайшую важность.

Епископ долго смотрел ему в глаза взглядом, который невозможно было истолковать.

— Почему ты совершил нечто настолько невыразимо страшное?

— Заберите ящик — и получите ответ. Посмотрите, что внутри. Одни. Вы сами решите, что с этим делать. Вы сделаете это, ваше превосходительство?

Снова этот странный, непроницаемый взгляд.

— Ты ведь хотел исповедаться, сын мой.

Когда епископ Корсетти вошёл в маленькую лавку — одинокий колокольчик над дверью прозвенел ему вслед, — его глазам пришлось поначалу привыкать к полумраку. Тонкие полоски света пробирались сквозь щели закрытых деревянных ставней, едва разгоняя сумрак.

Лишь со второго взгляда он разглядел Джузеппе Лацетти, дремавшего за прилавком.

Старик с трудом распрямился и недоверчиво уставился на статного священнослужителя с густой сединой. Высокие господа из Ватикана никогда не забредали в его захолустную лавочку. Неужели это связано со вчерашним покушением на папу? Да что он мог об этом сказать? С церковью он дел не имел — последний раз переступал порог храма лет двадцать назад, не меньше. Впрочем, раздражение мигом сменилось деловой прытью, когда епископ не упомянул о покушении ни единым словом, а спросил об ящике, который кто-то оставил здесь для него. В предвкушении обещанной награды Лацетти угодливо закивал, потёр руки и протиснулся мимо полок в подсобку через низкую дверь.

Пока за дверью гремели звуки, по которым легко угадывалось, что там переставляют несколько ящиков, Корсетти огляделся. Старые деревянные стеллажи, заваленные стиральными порошками, консервами и прочим скарбом повседневного обихода, местами так облупились, что белая краска складывалась в очертания, напоминавшие контуры карты неведомых земель. Всё это рождало странное ощущение путешествия в прошлое.

С лёгкой тоской он вспомнил время, когда был молодым священником в маленькой сицилийской деревушке — и одной из главных его забот было то, что незамужняя Джульетта Коррина никак не желала назвать отца своего ребёнка. Или как он убеждал Паоло Веретто, что в ссоре с женой существуют аргументы получше, чем поставить ей синяк под глазом. Какими беззаботными казались тогда времена. Теперь же — много лет спустя, всего через день после убийства только что избранного Святого Отца — он, епископ Корсетти, стоял здесь в ожидании ключа: ключа к причинам чудовищного злодеяния, потрясшего весь мир.

Стариковский стон вырвал его из воспоминаний. Лацетти, согнувшись и пятясь, вытащил в лавку картонную коробку размером с небольшой чемодан.

— Вот ящик, Ваше Преосвященство. Точно такой, каким мне его позавчера передал молодой немец. Я берёг его как зеницу ока.

Епископ Корсетти смотрел на картон, многократно обмотанный чёрным скотчем, и чувствовал, как внутри поднимается тревога, смешанная с предчувствием. Неужели именно здесь он найдёт ответ? Возможно, даже на вопросы, которые задавал себе долгие годы?

— Большое спасибо за ваши хлопоты. Я смогу унести ящик сам?

— Разумеется, Ваше Преосвященство. Только для старого больного человека вроде меня он слишком тяжёл. Ревматизм, Ваше Преосвященство, — он как моровая язва. А денег на дорогие лекарства нет. Вам случайно не говорили о… э-э… — он извивался, как пойманный карп, — о небольшом… вознаграждении за мои труды?

Корсетти кивнул и подумал с горькой иронией: только что убили Святого Отца, наместника Христа на земле, а этого человека заботят лишь его мелкие беды. Что ж — и это тоже жизнь. Он сунул старику в руку несколько купюр. Тот тут же принялся их внимательно изучать, и по лицу его расплылась сияющая улыбка.

— О, Ваше Преосвященство, да пребудет с вами Господь! Я включу вас в свою вечернюю молитву… И покойного Святого Отца, разумеется, тоже — да упокоит Господь его душу, — поспешно добавил Лацетти и тотчас дважды перекрестился. Потом, многократно кланяясь, протиснулся мимо епископа и распахнул перед ним дверь — колокольчик звякнул на прощание.

Коробка была тяжёлой, но до ожидавшего на углу такси — рукой подать. Выйдя в ослепительный полуденный свет, Корсетти на мгновение зажмурился.

В Ватикане, по идее, должны были начаться приготовления к траурным церемониям, но членов курии словно парализовало от ужаса. Убийство только что избранного понтифика обрушилось на них, как удар грома из чёрных туч, затянувших небо над Святым престолом. Казалось, Бог решил подвергнуть свою Церковь суровейшему испытанию.

Сотни соболезнований со всего мира стекались в Ватикан. Но вместе с ними нарастал поток тревожных вопросов. Международная пресса наперебой публиковала сообщения из «хорошо осведомлённых кругов» и редакционные домыслы. Не связано ли убийство главы Церкви с таинственными событиями, окружавшими его предшественника? Не состоял ли немецкий убийца в какой-то фанатической организации? Одна крупная бульварная газета уверяла, будто он принял ислам и нанёс «финальный удар по неверным». Немецкий федеральный канцлер сформировал кризисный штаб; его представитель объявил, что в Рим направят спецгруппу Федерального ведомства уголовной полиции — помогать итальянским коллегам в расследовании.

Размышляя обо всём этом, епископ Корсетти шагал по узким улицам Ватиканского города, мимо группок священнослужителей, которые тихо переговаривались с серьёзными лицами и сдержанно его приветствовали. Время от времени он останавливался, поднимал взгляд к небу, где громоздились тяжёлые облака, — затем переводил его на желтовато-бурые стены старых зданий. В тусклом свете они казались такими безотрадными, словно хотели вынести наружу отчаяние и скорбь, овладевшие всеми вокруг. Жизнь в Ватикане будто замерла перед лицом непостижимого.

Четверть часа спустя он закрыл за собой дверь своей маленькой квартиры и прислонился к ней спиной. Тишину нарушал лишь непривычно громкий звук собственного дыхания. Коробка стояла посреди гостиной — так, как он поставил её час назад, прежде чем острая потребность глотнуть свежего воздуха выгнала его на улицу.

Гнетущее предчувствие нашёптывало: содержимое этой коробки даст ему не только объяснение убийству папы. Возможно, даже ответы на вопросы, которые он задавал себе долгие годы.

Он почувствовал, как участился пульс, когда оттолкнулся от двери и подошёл к тяжёлому письменному столу. Взял серебряный нож для писем. Сделал два решительных шага к коробке, на мгновение замялся — и полоснул по скотчу.

Медленно откинул картонные створки и бросил первый взгляд внутрь.

Насколько он мог разглядеть, там лежало несколько больших книг, завёрнутых в красный бархат. По формату они напоминали обычный фотоальбом, но были куда толще. Слегка дрожащей рукой он вынул верхний том. На обложке золотыми буквами было вытиснено: «Проект S.»

Корсетти раскрыл первую страницу.

«Проект Симон III 74–87». Число 87 было дописано другой рукой. Проект «Симон»? Задумчиво он перелистнул страницу и увидел длинную колонку примерно из сотни чисел. В отдельной колонке рядом, напротив каждого стояла ещё одна цифра — исключительно от одного до пяти, причём двойка и тройка попадались, кажется, чаще всего. Заголовок гласил: «74/актив». Он листал дальше. Следующая страница тоже содержала вертикальный ряд чисел — но уже без второй колонки, а сверху значилось: «74/X».

Корсетти раскрыл книгу примерно посередине. Там страницы были плотно исписаны от руки. Через нерегулярные промежутки в начале строки стояла дата. Что-то вроде дневника. С напряжением он пробежал глазами первые строки.

2 октября 1979

ОБЩЕЕ — разговор с полковником К. Предпосылки для нового набора в его роте хорошие. Посоветовал К. действовать осторожно. Дело Хельге С. ещё слишком свежее.

СИМОН — успех для Вайманна. Должен быть рукоположён в епископы. Проблема с Кинцлером продолжает обостряться. Больше невыносимо. Ходатайство об X на завтрашнем заседании.

Симонийский налог, сентябрь: 645.345,65 DM.

20 октября 1979. ОБЩЕЕ — н/о.

СИМОН — ходатайство об X по Кинцлеру принято при одном голосе «против». Поручение выдано! S 6 теряет из виду цель.

Корсетти захлопнул книгу и замер. Прочитанное не поддавалось расшифровке. Но, возможно, в другом томе найдётся объяснение?

Он положил книгу на тяжёлый письменный стол и осторожно вынул из коробки ещё три тома в красном бархате. Когда в последний раз наклонился над коробкой — у него перехватило дыхание.

С чёрной кожаной обложки последней книги ему блеснула свастика из бронзового металла.

Он медленно протянул к ней руку. Так же медленно выпрямился, держа книгу перед собой. Не мог оторвать взгляда от металлического сияния символа, в котором отражался свет потолочной лампы. Что-то в нём было странным. Когда взгляд скользнул по линиям, до него дошло: в углах, там, где перекладины под прямым углом ломались, были наложены чёрные круги. Из-за этого казалось, будто боковые «крылья» символа больше к нему не принадлежат — словно кто-то намеренно его искалечил.

Не отводя взгляда от обложки, епископ Корсетти медленно сделал три шага к глубокому креслу в углу, рядом с торшером. Самые разные мысли вихрем проносились в голове, когда он опускался в мягкие подушки. Он положил книгу на колени, закрыл глаза и откинул голову назад.

Небесный Отец, какую ношу Ты на меня возлагаешь? Что бы я здесь ни нашёл — дай мне мудрость и силы понять это и употребить во благо Тебе.

Он глубоко вдохнул, открыл глаза и раскрыл книгу.

Как и в томе, завёрнутом в красный бархат, на первой странице значилось: «Проект Симон» — но без каких-либо добавлений. Не было и рядов чисел. Вместо этого Корсетти увидел первую запись с датой.

Глава 02.

Понедельник, 21 января 1949 года — Кимберли.

Южноафриканское солнце не ведало ни жалости к людям, ни сострадания к животным. Словно приняв в это лето твёрдое решение иссушить землю до последней капли, оно уже несколько дней безжалостно демонстрировало всю свою мощь — выжидая малейший признак водяного пара, чтобы немедленно уничтожить его, не дав образоваться дождевому облаку, способному подарить жизнь.

В то утро пятьдесят мальчиков, обливаясь потом, сидели в просторном зале, под потолком которого четыре вентилятора лениво разминали раскалённый воздух — точно тесто для пирога. Простые деревянные стулья были расставлены двумя блоками: по пять штук в пяти рядах, один за другим. Между блоками пролегал проход шириной около метра.

Мальчики с напряжением ждали человека, который должен был рассказать им об их блестящем будущем. От родителей они знали лишь, что в Южной Африке их ждёт великая честь: превосходное образование, которое станет фундаментом невероятно успешной жизни. И хотя большинству из них было нелегко оставить позади семью и друзей, перспектива приключений властно манила в эту далёкую, чужую страну.

Взгляды мужчин, застывших вдоль белых стен со скрещёнными за спиной руками, равномерно скользили по подросткам, призывая к тишине. Успех был весьма умеренным: повсюду возбуждённо перешёптывались и хихикали.

Снова и снова мальчики поглядывали на металлическую конструкцию высотой около двух метров у передней стены зала, обшитой светлыми деревянными панелями. Шёпотом строились догадки — что могут означать круги в углах чёрной свастики? — пока двустворчатая дверь не распахнулась и в помещение не вошёл мужчина лет пятидесяти в белом льняном костюме.

Гул мгновенно смолк.

Под взглядами пятидесяти пар юных глаз мужчина быстрыми, уверенными шагами прошёл по центральному проходу к передней стене, где его могли видеть все. Несколько секунд он молча изучал сидящих перед ним мальчиков — пока вентиляторы под потолком с монотонным жужжанием выполняли свою бессмысленную работу. Взгляд у него был заметно иным, чем у остальных мужчин: оценивающий и любопытный, властный, но приятный. Затем он кивнул. Увиденное, судя по всему, пришлось ему по вкусу.

— Доброе утро, господа, — произнёс он громким, твёрдым голосом. — Надеюсь, дорога была приятной. Приветствую вас в моём поместье и уверен, что, несмотря на жару, вам здесь будет хорошо.

Это официальное обращение заставило кое-кого смущённо улыбнуться: мужчина говорил с ними как с полноценными взрослыми.

— По вашим взглядам я вижу нарастающее нетерпение. Что ж, не стану вас больше мучить. — Улыбка его выражала понимание. — Меня зовут Герман фон Зеттлер. Подробнее о моей персоне вы узнаете позднее — надеюсь, все до одного. Вы хотите наконец понять, зачем вы здесь. Прежде всего скажу: вас тщательно отобрали из тысяч молодых людей, потому что нам нужны только лучшие. Вы все — юные немецкие юноши-католики тринадцати и четырнадцати лет, выходцы из безупречных семей, отличившиеся особым складом характера и незаурядным умом. И вы не поколебались, оставляя привычную среду ради шага навстречу неопределённому будущему.