Перрон был почти пуст. Напротив курил какой-то мужчина, привалившись к потрёпанному чемодану. Молодая женщина тащила за руку орущего, вырывающегося ребёнка и одновременно волокла по полу тяжёлую сумку. Чуть поодаль стоял ухоженный господин с серебристо-седыми волосами и с нескрываемым любопытством разглядывал Шоллера и Эвелин. Когда Шоллер встретился с ним взглядом, тот понимающе улыбнулся и кивнул. Шоллер кивнул в ответ и снова посмотрел на Эвелин.

— Скажи только одно слово, — произнёс он тихо, почти умоляюще. — Одно-единственное слово — и я сяду с тобой в этот поезд.

Она молчала. Он добавил — уже совсем тихо:

— Пожалуйста.

Долгое мгновение она смотрела на него, потом покачала головой.

— Я не могу, Курт. Это было бы нечестно.

Он заметил — как замечал уже не раз в последние дни — влажный блеск в её глазах. Эвелин взяла его за руки.

— Во мне больше нет любви, Курт. Только к моему ребёнку. Когда Фридрих убил Франца, он убил и последние чувства, которые у меня оставались к другим людям. Прости — но я не могу.

— Это был несчастный случай, Эвелин, — ответил Шоллер, и голос его прозвучал громче, чем он хотел. — Ты права: Фридрих не должен был так перегружать мальчика. Но он не знал, что Франц болен, — иначе наверняка повёл бы себя иначе. Я понимаю твою боль, но это был несчастный случай.

Он выпустил её руки, осторожно положил ладони ей на плечи и снова прошептал:

— Пожалуйста, Эвелин.

Она посмотрела ему прямо в глаза — и медленно покачала головой. Голос её стал жёстким и ровным:

— Нет, Курт. Ты ошибаешься. Это не было несчастным случаем. Сегодня утром я нашла в кабинете Фридриха один документ. Медицинское заключение, составленное Вернером около двух лет назад. В нём говорилось, что Вернер настоятельно рекомендует обследовать Франца в больнице — у него было серьёзное подозрение на порок сердца. Фридрих скрыл это заключение от меня. Он ни разу не отвёз мальчика к врачу. Он знал, Курт. Знал, что Франца нельзя подвергать физическим нагрузкам. И всё равно сделал это. Намеренно. Это был его план.

Черты лица Шоллера обмякли. Он не сразу нашёл слова.

— Но это невозможно. Он же не мог… собственного ребёнка…

Эвелин горько кивнула.

— Он хотел убить сына, потому что тот слишком был похож на меня.

Пауза.

— Это было хладнокровно спланированное убийство нашего ребёнка.

Она видела, как лицо Курта меняется прямо на глазах. Скулы обозначились резче, черты окаменели. Но сильнее всего изменились его глаза. Те самые ясные глаза, в которых даже в самые тяжёлые минуты никогда не угасала искра жизнелюбия и оптимизма, — вдруг погасли, словно кто-то выключил за ними свет.

Его взгляд ушёл куда-то мимо Эвелин. Он прошептал — так тихо, что она едва расслышала:

— Эта свинья.

И ещё раз — глуше, с каким-то утробным бешенством:

— Эта проклятая свинья.

Эвелин медленно наклонилась, подняла сумку. Шоллер не шевелился. Она прикоснулась губами к его щеке, повернулась и быстро поднялась по железным ступеням вагона.

Лишь тогда он очнулся.

— Эвелин! — крикнул он ей вслед, но с места не сдвинулся.

На верхней ступеньке она обернулась — секунда, взгляд — и исчезла в глубине вагона.

Курт был в шоке от чудовищного факта: Фридрих убил собственного сына.

«Ты бесчеловечная тварь», — пронеслось у него в голове.

И вдруг его спина распрямилась, плечи расправились, а в глазах снова вспыхнул огонь. Но это был уже не прежний отблеск жизнелюбия. Это было дикое, холодное пламя.

«Пора, чтобы кто-то положил конец твоим делам, чудовище в человеческом облике».

В купе, напротив Эвелин, сидела пожилая дама в нелепой шляпе и непрестанно, с какой-то блаженной настойчивостью улыбалась. Несколько минут Эвелин смотрела на неё — и не видела.

Только что она впервые в жизни сознательно солгала.

Никакого заключения доктора Вернера Фисслера о состоянии здоровья маленького Франца никогда не существовало.

Фридрих весь день не заметил исчезновения жены — и, вероятно, не заметил бы ещё неделю, если бы Хильдегард Мюллер под вечер не принялась упрямо колотить в дверь его кабинета. Она стучала до тех пор, пока он наконец не открыл — со щенком на руках, с бешенством на лице, и немедленно рявкнул: — Чего тебе надо?

Хильдегард едва сдержалась: из комнаты ударил едкий запах собачьих экскрементов. Она не подала виду.

Она сообщила, что Эвелин не появлялась весь день, и это кажется ей странным. Фридрих без особого интереса выдвинул несколько предположений. Полная женщина опровергла каждое.

В конце концов он неохотно прошёл в пустую комнату жены. Прошло почти полчаса, прежде чем он разыскал Германа и учинил ему допрос. Это была их первая встреча после похорон маленького Франца.

Герман выдержал её лучше, чем боялся. Он убедительно заверил отца, что видел мать утром. Что происходило дальше — не знает.

Минуло целых два дня, прежде чем Фридрих фон Кайпен окончательно понял: жена его бросила.

Он бушевал, как одержимый, — допрашивал своих людей, в первую очередь Курта Шоллера, не выпускал телефонную трубку из рук, задействовал все доступные ему рычаги. Всё было напрасно.

Эвелин фон Кайпен — или, точнее, Даниэла Мюнкерих, как она теперь себя называла, — исчезла бесследно.

В какой-то момент, между двумя телефонными звонками, Фридрих остановился и поймал себя на неожиданной мысли: исчезновение Эвелин принесло ему хотя бы одно — к нему вернулась энергия.

Он мог — и теперь будет — заниматься Братством с прежней силой.

Пришло время посвятить всех причастных в свои планы.

Глава 44.

16 июня 1971 года — Кимберли.

По распоряжению Фридриха каминную комнату преобразили до неузнаваемости. Всю прежнюю мебель вынесли, и теперь вдоль стен вместо привычных кресел и диванов тянулся длинный стол — за ним без труда разместились бы двадцать семь человек. Камин пылал жарко, распространяя по помещению густой пряный запах горящего дерева. Желтоватый рассеянный свет расставленных по углам ламп смягчал контуры предметов, создавая обманчиво тёплую, почти домашнюю атмосферу.

Явились все до единого.

Помимо Шоллера, Кремера и Ханса, за столом расположились члены совета, а также доверенные лица из разных европейских стран. Некоторые из этих людей пользовались на родине безупречной репутацией — видные политики, влиятельные фигуры в мире экономики. Люди, чьи имена произносились с уважением. Люди, не привыкшие ждать.

Впервые с тех пор, как Фридрих принял руководство Братством, подготовке к собранию предшествовали три недели кропотливого планирования. На этот раз он изменил себе: не положился на природный дар импровизации и отточенное риторическое мастерство, а работал методично, выверяя каждое слово. Слишком многое зависело от того, насколько убедительно прозвучат его аргументы.

Фридрих стоял в коридоре перед приоткрытой дверью и на мгновение позволил приглушённому гулу голосов просочиться в себя — будто впитывал последние капли тишины перед бурей.

Пора.

Он закрыл глаза, сделал долгий медленный вдох и переступил порог.

Уверенным, размеренным шагом он вошёл в комнату и с внутренним удовлетворением отметил, как разговоры мгновенно смолкли — точно кто-то невидимый накрыл их стеклянным колпаком. Описав небольшую дугу, он прошёл к камину и окинул взглядом собравшихся. Даже этот выход был заранее отрепетирован: он лично проследил за расстановкой стульев так, чтобы каждый из присутствующих мог видеть его. Огонь за спиной окутывал фигуру Фридриха колеблющимся ореолом, придавая ей почти мистическую весомость. Накануне на этом самом месте для него позировал Ханс.

Над камином тускло мерцал знак Братства, царивший на стене подобно безмолвному судье.

Фридрих не торопился. Он изучал лица — одно за другим, не спеша, с хирургической внимательностью.

Когда осмотр был завершён, на его губах едва обозначилась тень улыбки. Тело собралось, как пружина.

— Господа, — произнёс он, — благодарю вас за то, что вы взяли на себя труд долгого — в большинстве случаев весьма долгого — путешествия ради этого собрания. Как я уже сообщал заранее, присутствие каждого из вас было для меня делом сугубо личным. Ибо то, о чём я намерен сегодня говорить, касается не чего иного, как полного переосмысления курса Симонитского Братства.

По рядам прокатился ропот. Мужчины обменивались взглядами, пожимали плечами с видом людей, которых застигли врасплох. Фридрих ожидал именно этого. Более того — он это срежиссировал.

Когда волна беспокойства схлынула, он продолжил:

— Я давно убеждён, что нам необходимо изменить некоторые фундаментальные вещи — если мы, конечно, хотим достичь нашей цели в обозримом будущем. Однако я медлил. Ведь речь идёт об установках самого основателя — Германа фон Зеттлера. И всё же сентиментальность здесь не союзник. События последних месяцев и то положение, в котором мы оказались, окончательно укрепили меня в решении поделиться своими мыслями с важнейшими людьми Братства. — Он сделал едва заметную паузу. — А это — вы.

С удовлетворением он зафиксировал самодовольные улыбки на многих лицах.

— Нам необходимо смотреть в глаза новой реальности. И в частности — реальности по имени Юрген Денгельман.

Новая волна беспокойства прошла по залу, но Фридрих не дрогнул.

— Денгельман импульсивен, несдержан и эгоистичен. Он воплощает в себе всё то, чего не должно быть в симонитовце, которому мы готовы доверить место во главе клира. Мы все рискуем тем, что если он вопреки ожиданиям всё же добьётся успеха — он попросту забудет об интересах Братства. Нам придётся его устранить, и тогда мы окончательно упустим шанс достичь цели.

Несколько мужчин молча кивнули.

— Как вам известно, Юрген Денгельман был единственным из наших людей, кому удалось проникнуть в Римскую курию. Если вас озадачило слово «был» — я прекрасно это понимаю. Некоторое время назад у нас появился в Риме ещё один человек. Весьма перспективный. Он занимает ключевое положение, и возможности для стремительной карьеры внутри курии у него исключительные.

Напряжённая тишина сгустилась в комнате, нарушаемая лишь тихим потрескиванием поленьев.

— Денгельман ничего не знает об этом человеке. И никогда не узнает.

Фридрих выдержал паузу.

— Прошу понять меня правильно: я не намерен называть его имя. Никто, кроме меня, этого имени не знает — и я хочу, чтобы так оставалось впредь.

Сердцебиение его участилось, пока он пытался читать выражения лиц. Он подходил к решающей точке. В конечном счёте именно он — и только он — определял, кому что знать. Но сейчас было важно, чтобы настроение в зале не переменилось.

К его удивлению, никто не возразил и не попросил слова. Фридрих терпеливо ждал, пока не убедился: по крайней мере на этот раз — никто не претендует на право знать больше положенного. Лишь тогда он продолжил:

— Перейдём к главному. К теме, которая несравнимо шире личности Денгельмана. Позвольте мне сделать небольшой экскурс.

Замысел Германа фон Зеттлера состоял в следующем: проникнуть в католическую церковь и за долгие годы разжечь в ней нечто вроде внутренней революции — подготовить почву для Братства изнутри. Он рассчитывал, что недовольство среди духовенства достигнет такого накала, что они сами вознесут одного из наших людей на вершину. Я уже упоминал в начале: я давно сомневаюсь в состоятельности этого подхода. Из уважения к основателю я выжидал — вдруг его план всё же окажется жизнеспособным. Теперь мы видим: нет. Традиционная церковь слишком хорошо организована, чтобы безропотно наблюдать, как её власть рушится под ударами снизу.

— Поэтому я предлагаю принципиально иной путь.

Его голос стал тише — и от этого весомее.

— С этого момента мы уходим в тень. Полностью. Никаких разговоров со священниками об изменениях в церкви. Никакой вербовки. Ни слова об идеях Братства — ни с кем. Момент для смены стратегии сейчас идеален: курия убеждена, что выявила зачинщиков беспорядков и устранила угрозу. Если мы именно сейчас бесследно отступим — мы лишь укрепим их в этом заблуждении. У нас почти тысяча человек на службе церкви. Многие вышли из нашей школы, другие примкнули позже. Я хочу, чтобы мы отобрали лучших и поддерживали их всеми доступными средствами.

Он сделал шаг вперёд.

— Переосмыслим господа. Забудем о том, чтобы десятилетиями склонять коллегию кардиналов на нашу сторону в расчёте, что когда-нибудь они изберут папой члена Братства. Это — не сработает.

Пойдём противоположным путём.

Куда перспективнее, если наши люди будут органично вписываться в традицию — вести себя так, чтобы коллеги ценили их за преданность церкви и верность католическому вероучению. Вот это — сработает.

А когда папа или значительная часть курии окажутся из наших рядов — потому что традиционное духовенство само их туда вознесёт, — нам не составит труда перевернуть церковь по нашему плану.

Два удара сердца риторической паузы.

— Сверху фундаментальные перемены продвигаются несравнимо легче, чем снизу.

Ещё пауза — короткая, как удар хлыста.

— А наверху, господа, тогда будете сидеть вы.

Тишина.

Три секунды. Четыре.

Первым захлопал в ладоши профессор Глассманнс. К нему присоединился второй, третий. Стулья заскрипели по полу — люди поднимались с мест, и внезапно комнату захлестнули оглушительные аплодисменты двадцати семи пар рук.

Фридрих стоял с непроницаемым лицом. Но внутри — внутри он открыл воображаемые шлюзы и позволил сладости этого триумфального мгновения вливаться в него медленно и густо, как мёд.

Спустя несколько часов Фридрих сидел на веранде — всё ещё опьянённый, всё ещё внутренне звенящий от успеха. Гости, остававшиеся на ночь, давно разошлись по комнатам. Он налил себе щедрый бокал коньяка, погасил лампы и устроился в плетёном кресле, завёрнутый в шелковистую темноту.