Франц, напротив, был безнадёжным случаем.

Тренировки для девятилетнего пришлось прекратить: мальчик плакал и падал без сил, его тошнило во время физических упражнений, однажды он и вовсе потерял сознание. Щуплый, болезненный — с лицом своей матери. Фридрих видел в нём не просто внешнее сходство с Эвелин, но и нечто большее, что вызывало у него смутную брезгливость: женские черты. То, как мальчик двигался. Как бегал.

Он бы не удивился, если бы Эвелин той ночью прихватила своего слабачка с собой к старому врачу — плакать вместе над покойником.

Но этого она не осмелилась сделать. Она знала цену нарушению его указаний, касавшихся мальчиков.

Как обычно, Франц начал ныть меньше чем через час:

— Папа, я больше не могу. У меня болит грудь и трудно дышать. Давай сделаем перерыв, пожалуйста!

Фридрих молча покачал головой. Надежда, что злость за минувшую ночь выгорит во время марша, оказалась ложной. Напротив — раздражение копилось с каждым взглядом на задыхающегося мальчика рядом. Сходство с Эвелин бросалось в глаза и раз за разом возвращало его к мысли о её дерзком своеволии.

Вместо привала он ускорил шаг.

Несколько минут спустя Франц остановился.

— Папа, я больше не могу, — повторил он. — Грудь болит. Я не могу дышать. Пожалуйста, давай сделаем паузу. Пожалуйста!

Фридрих вернулся к нему и встал перед ним.

— Я не хочу больше слышать про твою грудь и про дыхание. Тебе слишком много потакают, мой мальчик. Ты не умеешь идти вперёд, когда становится трудно.

Сзади на его спину легла рука. Герман стоял за отцом и спокойно сказал:

— Папа, дай ему немного отдохнуть. Он ещё маленький.

— Герман, ты хороший мальчик, но не вмешивайся в то, чего не понимаешь. Мы идём дальше — вместе с твоим братом.

— Но Франц последнее время жалуется на боли в груди. Может, с ним что-то не так?

— Ты прав, сын, — произнёс Фридрих ровно. — С ним действительно что-то не так. Он не мужчина. И никогда им не станет, если все вокруг будут его жалеть. Мы идём дальше, и я не намерен больше это обсуждать.

Он повернулся к Францу:

— Вперёд. Соберись.

С этим он пошёл дальше. Через несколько метров оглянулся — убедиться, что мальчик следует за ним.

Франц шёл. Ноги едва переставлялись, глаза слезились. Фридрих отметил это с холодным удовлетворением.

— Вот видишь — можно, — произнёс он и снова увеличил шаг.

Прошло около пятнадцати минут.

Франц молча упал лицом вперёд и остался лежать недвижимо в пыли.

Фридрих заметил это лишь когда Герман вдруг крикнул:

— Папа! —

и бросился назад.

Фридрих обернулся. Герман стоял на коленях рядом с братом и переворачивал его на спину. Фридрих подошёл и остановился над ними, глядя вниз — с пафосом и с нарастающей злостью.

Он думал о Йоссе. О жене, которая убила его верного друга. О дерзости Шоллера. Там, в пыли, лежала копия Эвелин и отдыхала вместо того, чтобы подчиниться приказу. Неужели теперь каждый делает что хочет? Разве слово Фридриха фон Кайпена больше ничего не стоит?

Кровь ударила в голову.

— Немедленно встать! — крикнул он.

Мальчик только жалобно застонал.

Тогда Фридрих нагнулся и резким движением рванул Франца за руку вверх. Тело обмякло, повисло — но жёсткая хватка не позволила ему снова упасть.

— Папа, прекрати! — крикнул Герман.

— Молчи! Он будет идти!

Герман схватил брата за другую руку, пытаясь поддержать.

— Отец, пожалуйста. Оставь его.

Свободной рукой Фридрих так сильно толкнул старшего сына, что тот споткнулся и упал на землю.

Фридрих с побагровевшим лицом заорал на Франца:

— Ну! Делай, что сказано. Немедленно. Двигайся. Ты не будешь перечить мне, как твоя мать, — клянусь тебе!

Он разжал руку — и Франц, шатаясь, всё-таки удержался на ногах. Глаза у него были закрыты.

Фридрих грубо толкнул его в спину. Мальчик качнулся вперёд.

Герман уже поднялся с земли и рванулся к брату, но Фридрих загородил ему путь.

— Ты ему не поможешь!

Герман понял, что шансов нет. Он смотрел на брата с отчаянием — на то, как тот спотыкается, но продолжает переставлять ноги. Голос его сделался умоляющим:

— Отец, пожалуйста. Давай остановимся. Франц больше не может. Прошу тебя!

Фридрих покачал головой и снова толкнул Франца в спину.

Девятилетний мальчик пошатнулся, выровнялся и, задыхаясь, переставил одну ногу перед другой. Он не плакал. Сил на слёзы у него уже не осталось.

Пять метров. Десять. Потом он на мгновение остановился, качнулся назад — затем вперёд — и растянулся на земле во весь рост.

Герман, не слушая окриков отца, бросился к нему и перевернул его на спину.

И оцепенел.

Глаза Франца были широко раскрыты — неестественно, неподвижно. Детский блеск в них угас, взгляд казался сломленным — или, скорее, пустым, как у того, кто уже смотрит не сюда.

— Отец! Скорее!

Фридрих инстинктивно почувствовал, что перешёл черту, и побежал.

Ещё не прикоснувшись к узкой груди ребёнка, он уже знал.

Франц фон Кайпен, девятилетний сын Магуса, был мёртв.

Фридрих опустился на колени в пыль рядом с мёртвым ребёнком и уставился в пустоту. Воздух вокруг, казалось, состоял из мириадов мелких мошек. Всё вокруг было наполнено тонким звоном. Дневной свет мерцал — снова и снова на долю секунды проваливаясь в кромешную тьму, а потом возвращаясь слепящей яркостью.

Как такое возможно? Разве мальчик может умереть от марша? Этого не могло быть. Нужно было сделать перерыв. Почему он не дал мальчику передышку? Потому что был в бешенстве. Но из-за чего? Из-за Эвелин. Из-за Эвелин, которая убила его друга Йосса. И этот адвокат.

Фридрих ощутил прикосновение слева — что-то коротко упёрлось в его бедро, скользнуло. Что…

— Ты чудовище. Ты убил моего брата.

Фридрих вздрогнул и непонимающе уставился на Германа.

Пистолет.

Герман вытащил из кобуры на поясе отца пистолет — тот, что Фридрих неизменно брал на эти марши, — и теперь, захлёбываясь слезами, держал оружие направленным прямо на него. Фридрих с мгновенным, почти абсурдным удивлением отметил сам факт, что Герман плачет, — и только потом осознал, в какой опасности находится. Мальчик был вне себя.

— Герман, нет. Подожди. — Фридрих поднял руку ладонью вперёд и заговорил тихо, осторожно, ровно. — Верни мне оружие. Пожалуйста. Позволь мне объяснить…

— Что объяснить? Почему ты убил моего брата?

— Нет, Герман. Я не убивал его. Он, должно быть, был болен. Откуда мне было знать? Пожалуйста, отдай пистолет.

Мальчик всхлипнул. Ствол в его руке дрогнул — и опустился вниз.

Одним стремительным движением Фридрих выхватил оружие.

Не думая, он направил ствол на сына.

Герман не отступил. Не шелохнулся. Он стоял с опущенными плечами, со слезами на лице, и смотрел на человека, который только что убил его брата — не пулей, но так же верно.

Потом он медленно выпрямился. Без страха посмотрел отцу в глаза. Упрямо вздёрнул подбородок — так, что тот оказался прямо напротив ствола.

— Стреляй, — произнёс он. — Отец.

Слово «отец» он будто выплюнул.

И где-то в глубине — в той части сознания, которую Фридрих фон Кайпен никогда не признавал, — зазвучал чужой голос. Голос Германа фон Зеттлера: «Позаботься, чтобы у тебя появился второй сын. Тебе нужен наследник».

Рука с оружием опустилась.

Фридрих фон Кайпен нёс на руках мёртвого сына.

До веранды оставалось ещё метров десять, когда дверь распахнулась и Эвелин бросилась им навстречу:

— Франц! О Боже — Франц! Что с ним? Он ранен?

Она подбежала к ним, наклонилась над безжизненным телом своего ребёнка — и Фридрих остановился. Его взгляд скользнул мимо неё куда-то в сторону. Голос прозвучал ровно, почти монотонно:

— Франц мёртв.

Словно одним рывком из неё выдернули все кости — Эвелин просто осела вниз, прямо в пыль.

Герман смотрел на мать, лежавшую у его ног, и не мог пошевелиться. Мышцы не получали от мозга нужного приказа. Снова и снова в его голове складывались одни и те же слова — те, что должны были остаться в его душе навсегда.

Я убью его. Когда-нибудь я убью его.

Глава 43.

3 июня 1971 — Кимберли.

Эвелин стиснула плечи сына обеими руками.

— Герман, прошу тебя. Ты должен пойти со мной.

Мальчик, которого горе за три недели состарило на годы, нежно провёл ладонью по её щеке.

— Нет, мама. Сколько себя помню, меня растили с одной целью — однажды занять место отца в Братстве. Если понадобится, я возглавлю Симонитов. Ты уходи. Я тебя понимаю. Но идти с тобой не могу — особенно после того, что произошло. Я останусь рядом с ним.

Он снова и снова повторял про себя эти слова, точно вбивая их в память, и наконец добавил вслух:

— У меня есть цель!

Эвелин не видела выражения его лица в этот момент. Именно поэтому последние слова сына прозвучали для неё совсем не так, как он подразумевал.

Она опустила взгляд на собственные руки — едва различимые в полумраке комнаты. Было почти полночь, и, хотя предосторожность, возможно, была излишней, она всё равно не хотела рисковать: вдруг Фридрих заметит свет под её дверью.

После гибели младшего сына она почти не видела мужа. Когда врач констатировал у мальчика остановку сердца вследствие врождённого порока, Фридрих явился к ней вечером со свидетельством о смерти в руке.

— Здесь же написано: я не виноват, — произнёс он — и ушёл. Это были его единственные слова.

Через два дня после похорон он где-то раздобыл щенка немецкой овчарки. С тех пор он существовал только вдвоём с этим псом. Дверь кабинета не открывалась ни для кого — даже Ханс не мог до него достучаться.

Эвелин проводила каждый день с Германом. Они утешали друг друга, вспоминали Франца — то, что пережили вместе с ним. Порой им удавалось засмеяться, но куда чаще щёки у обоих были мокрыми от слёз.

Несколько раз она встречалась и с Куртом. Сама не понимая почему, Эвелин каждый раз выбирала одно и то же место — дерево за бывшим интернатом, то самое, под которым Фридрих когда-то, ещё выпускником, сделал ей предложение. Курт не подозревал о символическом значении этого места.

Пару раз он порывался обнять её, но всякий раз она испуганно отступала. Она больше не могла терпеть ничьих прикосновений — никого, кроме сына.

О её решении уехать в Данию Курт знал уже два дня. Он спросил:

— Когда мы уезжаем?

Вопрос не удивил её.

— Никакого «мы», Курт. Никогда больше. Я уйду только с сыном. Во мне осталась любовь лишь к Герману. Всё остальное — просто исчезло.

Эти слова ранили его глубоко, однако он всё равно дал ей обещание помочь.

Теперь она сидела перед сыном в тихой темноте своей комнаты, и страхи обрели наконец свои очертания. Герман останется в Кимберли.

Он снова провёл ладонью по её щеке и почувствовал под пальцами остро выступившую скулу.

— Когда ты уйдёшь?

Она подняла глаза.

— Завтра ночью. Значит, завтра вечером мы увидимся последний раз.

Помолчав, она взяла его руки в свои.

— Герман, я пока не знаю как — но я найду способ выйти с тобой на связь. Следи, чтобы отец ничего не заподозрил. Ты же знаешь: он прикажет убить меня, если найдёт.

— Тогда я бы его… — вскинулся мальчик, но Эвелин перебила:

— Этого не понадобится, если ты будешь осторожен. Ты — всё, что ещё придаёт моей жизни хоть какой-то смысл, Герман. И всё же я не могу оставаться рядом с тобой, потому что знаю: рано или поздно случится новая беда. Поступай так, как считаешь правильным. Но помни всегда: Бог есть — даже если твой отец спекулирует Его именем и Его церковью ради целей Симонитов. Братство с самого начала строилось на жажде власти и терроре, только я годами этого не видела. Я снова поверила лживым идеалам — как уже было однажды.

Она чуть сжала его руки.

— Я знаю, чему тебя учат. Понимаю, как это действует на молодого человека. Но умоляю тебя: в каждом шаге — сейчас или когда-нибудь после — помни, что единственная истина — в Боге и Его слове. Когда станет невыносимо тяжело или начнут одолевать сомнения, читай Слово Божье. Читай внимательно — и ты найдёшь ответы на все вопросы.

Она выдержала паузу.

— Ты можешь пообещать мне это, сын?

Герман поморщился.

— Ах, мама, ты же знаешь, что Симониты думают о Боге и церкви. Я не против твоих убеждений — но не жди, что я тоже стану в это верить.

Эвелин медленно вдохнула.

— Герман, поведение твоего отца убило Франца. Разве это было правильно?

Потрясённый вопросом, мальчик резко помотал головой:

— Нет, конечно нет. Я за это чуть не…

По лицу Эвелин скользнула лёгкая улыбка — в темноте он её не увидел.

— Человек, повинный в смерти твоего младшего брата, одновременно является лидером тех, кто воспитал в тебе то, что ты считаешь истиной.

Повисла долгая пауза. Мысли в голове мальчика неслись галопом.

— Хорошо, мама. Обещаю: я буду читать Библию.

— Когда будешь читать, представляй мой голос, Герман. Представляй, будто это я произношу те слова, которые ты видишь на странице. Большего я от тебя не прошу.

Он помедлил ещё мгновение, потом тихо произнёс:

— Обещаю.

Следующей ночью Герман стоял у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел, как тёмный силуэт матери растворяется за углом актового зала. Он знал: примерно в километре отсюда её ждёт машина Шоллера.

Герман отвернулся от окна и рухнул на кровать. Рыдания вырвались сами — громкие, неудержимые, не поддающиеся контролю. Через несколько минут он затих, шумно втянул воздух носом и жёстко вытер щёки тыльной стороной ладони. Потом повторил про себя слова — те самые — и решил: это были последние слёзы в его жизни.

У него была цель.

Они стояли в нише на вокзале, лицом к лицу. В нескольких метрах локомотив испускал тяжёлые шипящие клубы пара — поезд, который навсегда увезёт Эвелин из Кимберли.