Всё неизменно оборачивается к лучшему, — думал он с тихим удовлетворением. Даже то, что поначалу казалось трагедией, при трезвом и отстранённом взгляде впоследствии оказывалось счастливой случайностью.

Последнее время принесло ему несколько крупных побед. Он избавился от Эвелин. С тех пор как она ушла, никто больше не донимал его бесконечными вопросами. Ему не нужно было отчитываться ни перед кем. Он мог воспитывать сына так, как считал правильным. То, что Эвелин ушла сама — что именно она его бросила, — в голове Фридриха попросту не существовало как факт.

А ещё — история с Францем. Да, жаль, что мальчик умер. Но это было закономерно.

Природа в своей извечной селекции заботится о том, чтобы выживали лишь здоровые и сильные. В животном мире то же самое: больное, раненое существо почти не имеет шансов. Каким бы печальным ни был уход ребёнка — он был естественным. И правильным. Для Братства. Для великой цели.

Даже проблему Денгельмана он практически решил. Этого никчёмного субъекта можно было устранить в любой момент, и никто не задал бы лишних вопросов.

Всё было хорошо.

Фридрих сделал долгий глоток коньяка и с наслаждением следил за тем, как тепло медленно стекает по горлу. Он откинулся на спинку кресла и, глядя из-под крыши веранды, разглядывал черноту неба — этой ночью оно было почти пустым, лишь горстка звёзд дрожала в вышине.

Он вздрогнул.

Откуда-то сбоку из темноты донёсся хруст шагов по песчаной дорожке. Фридрих выпрямился и прищурился, вглядываясь в непроглядную темень. Перед аулой медленно проступил силуэт человека — и через несколько секунд он узнал Курта Шоллера. Адвокат шёл неторопливо, правую руку держал горизонтально, и в ней темнело что-то продолговатое. Когда Шоллер подошёл ближе, Фридрих понял с запоздавшим удивлением: это оружие.

Курт целился в него из пистолета.

Он решил пошутить? — с привычной своей невозмутимостью подумал Фридрих. Однако шаги были слишком уверенными для шутки. Шоллер остановился у подножия лестницы. Некоторое время они смотрели друг на друга — молча, неподвижно, — затем Фридрих приподнял бровь и произнёс спокойно:

— Так поздно — и уже со стрельбой, Курт? Я бы не назвал это удачной затеей. Ты разбудишь моих гостей. Нам вряд ли стоит разрушать то расположение, которое мы сегодня так тщательно завоёвывали.

Было слишком темно, чтобы различить детали лица Шоллера. Но Фридриху показалось, что слова не достигли его.

— Никакой стрельбы, — внезапно прозвучал голос, который Фридрих с трудом узнал как голос Курта Шоллера. Он звучал монотонно, выхолощенно — без малейшего оттенка чувства. — Я пришёл, чтобы тебя убить.

Мысли Фридриха сорвались в галоп.

Это не шутка. Что случилось с Шоллером? Что именно? Сегодняшний вечер? Нет — не имеет смысла. Вечером не произошло ничего, что могло бы так ожесточить адвоката. Хотя… Фридрих припомнил, что уже несколько дней Шоллер был замкнут, молчалив сверх обычного. Он списал это на дурное настроение и не придал значения. Но с каких пор…

Его будто обожгло изнутри.

Эвелин. Эвелин — вот причина. Но только потому, что она покинула его, Фридриха? Или… скорее потому, что она покинула Курта Шоллера? Да. Именно. Шоллер хочет убить Фридриха, потому что считает его виновным в том, что Эвелин бросила его — Шоллера. Если это так… это означает, что Эвелин и Шоллер…

Вспыхнувший было гнев угас так же внезапно, как возник, — растворился в холодном облегчении. Знать противника — значит победить противника.

— Позволишь присесть? — спросил Фридрих.

Не дожидаясь ответа, он шагнул на верхнюю ступеньку и медленно опустился на пол веранды. Пистолет следовал за каждым его движением, не отрываясь от головы. Теперь их глаза оказались почти на одном уровне, и лицо Шоллера стало чуть лучше различимо в темноте. Адвокат молчал.

Фридрих кивнул — спокойно, будто принимал доклад, — и произнёс:

— Итак, ты хочешь меня убить, Курт. Хорошо. Давай рассуждать. Во-первых: от выстрела проснётся весь дом. Тебя схватят, и ты тоже умрёшь. Впрочем, полагаю, ты это предусмотрел и тебе всё равно. Пойдём дальше. Полковник Вольф в старом интернате вскроет запечатанный конверт, который я передал ему некоторое время назад. Моё личное завещание — последние пожелания войску, так сказать. В нём написано, что в случае моей внезапной насильственной смерти следует разыскать Эвелин и убить её — как человека, стоящего за этим.

Лицо Шоллера дёрнулось — Фридрих уловил это даже в полутьме. Попал.

Его голос стал провокационным:

— И ты знаешь, что они её найдут, если по-настоящему возьмутся. Думаю, тебе это уже совсем не безразлично.

— Вы её никогда не найдёте, — прорычал Шоллер. — Угрожай сколько угодно, Фридрих фон Кайпен. Ты хладнокровно убил собственного сына. Ты не человек — ты чудовище. И это чудовище я сейчас прикончу.

Фридрих бросил быстрый взгляд в сторону, затем снова посмотрел на Шоллера. Он ощутил в себе нечто непривычное — первые признаки нервозности, тонкой, почти неосязаемой, но несомненной. Шоллер сделал шаг на нижнюю ступеньку и подошёл вплотную — так близко, что смог приставить дуло ко лбу Фридриха. Металл был ледяным.

Фридрих не пошевелился.

— Прежде чем ты нажмёшь на курок — один вопрос: это ты задушил Геральда фон Зеттлера подушкой?

— Нет, — ответил Шоллер без единой паузы. — Это был не я.

Фридрих ощущал холодное давление металла и подавлял желание кивнуть.

— Я так и думал. Уже тогда я был почти уверен — и всё же взял тебя к себе и дал хорошую должность. Хотел дать шанс, несмотря на ложь. Без меня ты, скорее всего, окончательно спился бы. А в ответ ты теперь хочешь убить меня — на основании нелепого обвинения в гибели моего сына.

Он глубоко вдохнул и продолжил — теперь с оттенком почти сочувственной усталости в голосе:

— Но всё, что ты думаешь, — ошибка, Курт. Во-первых: я не убивал Франца. Это был несчастный случай, и мне горько это осознавать. Во-вторых: я знаю, что у тебя была связь с моей женой. В-третьих: я с самого начала знал, что ты не убивал фон Зеттлера. В-четвёртых — и это, вероятно, твоя главная ошибка, — я знаю, что ты не способен убить двоих: ни меня, ни Эвелин. Но, пожалуйста — убеди меня в обратном. Нажми на курок.

Фридрих почувствовал еле уловимую дрожь у своего лба. Рука Шоллера тряслась.

Впервые за всю свою жизнь — насколько он себя помнил — Фридрих почувствовал страх. Не тот расчётливый страх, который он умел использовать как инструмент, — настоящий. Он был далеко не так уверен в себе, как хотел казаться. Шоллер был не в себе, а человек в таком состоянии непредсказуем — вне зависимости от того, что привело его к этому краю.

Шоллер прервал его мысли — тихо, почти шипя:

— Да, Фридрих фон Кайпен. Ты прав. Как бы сильно я этого ни хотел — я не могу убить человека. Даже такого, как ты. Но кое-что другое я могу. Я позабочусь о том, чтобы ты вместе со своим братством рухнул. Прямо сейчас.

Он на мгновение умолк, потом добавил:

— Я уберу оружие от твоего лба и отступлю на шаг. Ты медленно встанешь и спустишься ко мне. Я не стану тебя убивать, Фридрих фон Кайпен, — но я на время выведу тебя из игры. Достаточно, чтобы уехать беспрепятственно. А теперь — иди.

Резким движением пистолет оторвался ото лба Фридриха.

В следующий миг ночной воздух разорвал оглушительный выстрел.

Инстинктивно Фридрих рухнул назад, на доски веранды. «Он выстрелил в меня», — мелькнуло в голове, пока он падал, — и, не осознавая этого, Фридрих фон Кайпен издал протяжный крик, не похожий на человеческий голос. Он не слышал приближающихся шагов. Лишь когда чья-то рука стиснула его плечо и взволнованный голос произнёс:

— Господин фон Кайпен? С вами всё в порядке?

разум начал медленно возвращаться к нему.

Ошеломлённо он уставился в лицо, нависшее над ним — казавшееся неестественно крупным на фоне тёмного неба. Это были не стылые глаза Курта Шоллера. Это были глаза солдата. Одного из его людей.

— Да, всё в порядке. Благодарю, — ответил он и ухватился за протянутую руку, поднимаясь.

У подножия ступеней, на пыльной земле, лежало скорчившееся тело Курта Шоллера. Второй солдат опустился рядом на корточки и возился с его рубашкой. Потом поднял взгляд на Фридриха:

— Он мёртв.

Фридрих медленно спустился по ступеням. Взгляд его был неподвижен, прикован к мёртвому адвокату.

Свинья, — подумал он. Я испугался. Ты выставил меня посмешищем перед моими людьми.

Он протянул руку в сторону, не глядя на солдата:

— Дайте мне ваш пистолет.

Тот не колебался ни секунды — вытащил оружие и вложил в ладонь Фридриха. Фридрих снял его с предохранителя. Прицелился в труп. И громко — так, чтобы услышали оба солдата, — произнёс:

— Свинья.

Затем выпустил в безжизненное тело весь магазин.

Глава 45.

12 октября 1979 года — Кимберли.

Герман поставил кофейную чашку на блюдце и уставился в кухонное окно — не глядя по-настоящему, не видя ничего по ту сторону стекла.

Взгляд его, словно против воли, задержался на мутных потёках, которые в свете почти горизонтально падавшего солнца чётко проступали на стекле. Как и прежде — сотни, тысячи раз прежде, — мысли сами собой унеслись назад, на мгновение задержавшись на образе маленького, худощавого мальчика. Мальчик обращался к отцу — умоляющим, захлёбывающимся от слёз голосом.

И как всегда, Герман с усилием вырвал себя из этой картины — прежде чем…

С влажными глазами он сделал ещё один глоток из большой чашки и мысленно порадовался, что в доме тихо. Что он один.

Фридрих фон Кайпен редко задерживался в постели дольше семи утра. Когда Герман спускался около восьми, отец, как правило, уже покидал дом. Те редкие случаи, когда они всё же оказывались за столом вместе, неизменно заканчивались ссорой. Повод всегда был пустяковым — и чаще всего именно Герман вспыхивал в ответ на какое-нибудь безобидное замечание Фридриха, сам же и провоцируя конфликт.

Из раздумий его вырвал Ханс: вошёл на кухню и сообщил, что отец желает видеть его в кабинете.

— Скажи ему, что я сейчас приду, — ответил Герман ровным, почти безразличным голосом. — Хочу сначала немного подышать свежим воздухом.

— Нет, Герман. Отец сказал — немедленно.

Помедлив самую малость, Герман всё же решил подчиниться. В конце концов, сегодня тот самый день. Или новое ружьё, или пистолет, или лошадь.

Фридрих фон Кайпен сидел за письменным столом и с нарочитой поспешностью поднялся, едва Герман переступил порог. Шагнул навстречу с протянутой рукой.

— Сын. Поздравляю с двадцать первым днём рождения.

Они пожали друг другу руки. Фридрих похлопал его по плечу. Торжественная серьёзность, которую отец напустил на себя, плохо вязалась с поводом для встречи. Герман скользнул взглядом по комнате — в поисках нового, свежесмазанного снайперского ружья. Но комната выглядела как обычно.

Значит, всё-таки лошадь.

Однако, когда отец встал перед ним с видом человека, готовящегося произнести речь, Герману впервые пришло в голову, что в этот раз, быть может, всё иначе. Впрочем, непроницаемое выражение лица Фридриха фон Кайпена тут же заставило его усомниться в этой мысли.

— Мой сын, сегодня совершенно особенный день, — произнёс отец с той весомой медлительностью, которую он, видимо, принимал за торжественность. — Мы отмечаем твой двадцать первый день рождения. Время мальчишеских подарков закончилось — как и время беспутной жизни. С сегодняшнего дня я лично начну готовить тебя к твоей будущей роли в Симонитском братстве. Ты будешь вовлечён в руководящие дела, станешь присутствовать на всех заседаниях — и я представлю тебя Симонитскому совету. Люди должны привыкнуть к тебе. Должны научиться принимать тебя как моего преемника. В честь этого дня — и как знак того, что намерения мои серьёзны, — я сегодня посвящу тебя в одну из величайших тайн братства. Следуй за мной.

Он прошёл мимо Германа и вышел из комнаты.

Герман был озадачен, однако последовал за ним. Они спустились по истёртой лестнице в подвал — один за другим, молча.

В детстве они часто бродили по этим запутанным коридорам. По тайным комнатам обширного подземелья — переживая в воображении самые дикие приключения. Он и… он и его младший брат Франц.

Эти слова.

Герман стиснул зубы и попытался подавить поднимавшуюся изнутри ярость. Постепенно ему удалось унять дрожь в руках — достаточно, чтобы смотреть на спину шагавшего впереди отца, не ощущая тошноты.

Пройдя несколько поворотов, Фридрих остановился перед массивным стеллажом, заваленным старыми, запылёнными вещами. Одинокая голая лампочка — тоже в пыли — бросала скудный желтоватый свет на предметы, придавая им какой-то особенно отталкивающий вид. Ржавые банки стояли и лежали вперемежку с деревянными приспособлениями неизвестного назначения. Из кружки, ощетинившейся остриями старых гвоздей, паук протянул своё изящное полотно до самого края полки.

Фридрих бросил на сына многозначительный взгляд — и с силой надавил на стеллаж. Тот отъехал назад, открыв с обеих сторон узкие тёмные проходы.

Тайная комната. Именно то, о чём они в детстве всегда…

Отец протиснулся в щель. Герман последовал за ним.

Чего бы он ни ожидал — действительность разочаровала. Они стояли в крошечной комнате без окон. В центре смутно угадывались очертания деревянного ящика. У противоположной стены — стол с лампой и одинокий стул перед ним. И больше ничего.

Фридрих подошёл к столу и щёлкнул выключателем. Лампа распространила холодный, неприятно-грязноватый свет. Затем он медленно, с видом человека, вершащего обряд, указал на ящик.

— Там, внутри, Герман, хранятся дневники Симонитов. Их начал вести Герман фон Зеттлер при самом основании братства, а я аккуратно продолжаю их вести — вплоть до дня нашей окончательной победы. Примерно раз в месяц я спускаюсь сюда и записываю важнейшие события с момента последней записи. Только здесь — и нигде больше — зашифрованы имена всех активных Симонитов и наших покровителей, а также все события, имеющие отношение к Братству. Тот, кто владеет этими дневниками, владеет властью над Симонитами. Надеюсь, ты понимаешь значение этого момента и доверие, которое я тебе оказываю. Я оставлю тебя наедине с книгами. Посмотри их.