Фридрих чуть повернулся, обводя взглядом лица слушателей.

— То, что эти люди сразу вступили в открытую конфронтацию, не входило в мои планы. Но я с самого начала наблюдал за происходящим с интересом и сознательно не вмешивался. Как показали события — это было абсолютно верным решением. Конгрегация по делам веры провела свой крестовый поход и может отчитаться об успехах. Если наши люди теперь немного поумерят пыл, в Риме станут самодовольно потирать руки, убеждённые, что смутьяны усмирены и в церкви восстановлен порядок.

Голос его стал тише — но не мягче.

— Именно этого я и добивался. Теперь я знаю точно: когда придёт час, мы победим.

Несколько секунд длилась тишина. Затем бывший штаб-сержант Дитмар Кремер подал голос:

— А что с нашими восемнадцатью?

Фридрих усмехнулся — коротко, одним уголком рта.

— Господин штаб-сержант. Всегда думает о своих людях прежде всего. Похвально. О них позаботятся. Они внесли свой вклад в великое дело, и братство отправляет их на заслуженный отдых. Их устроят на предприятиях, принадлежащих членам братства. В день X они будут призваны снова — и вернутся на службу уже обновлённой католической церкви. Если больше вопросов нет — можете возвращаться к своим задачам.

Мужчины поднялись. Кремер и Шоллер вышли. Ханс подождал, пока шаги в коридоре не растворились в тишине, и плотно притворил дверь.

Он обернулся. Фридрих уже сидел за столом.

— Могу я задать неудобный вопрос?

Фридрих окинул его быстрым, цепким взглядом — взглядом человека, умеющего читать чужие мысли прежде, чем те облекутся в слова.

— Да. Но не обещаю, что отвечу.

— Что с Денгельманом?

Едва заметное подёргивание прошло по лицу Фридриха — такое мимолётное, что посторонний не уловил бы его вовсе. Ханс уловил — и внутренне сжался, ожидая вспышки.

Но Фридрих ответил спокойно.

— Денгельман самонадеян. После той сцены, которую он устроил при тебе, он работал как никогда прежде. Моё молчание в ответ на его угрозу он принял за слабость — и решил, что является самым незаменимым человеком в братстве. Теперь ему кажется, что все его усилия служат не нашему делу, а исключительно его собственному возвышению. Честолюбие в нём пылает — он хочет стать самым могущественным человеком в католической церкви. Пусть пребывает в этой уверенности.

— Как долго?

— Пока он нам нужен.

— А потом?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — молча, не отводя взгляда. Ханс понял, что ответа не будет. Он кивнул и вышел.

Фридрих откинулся в кресле.

Тогда Юргену Денгельману будет очень жаль, что он осмелился мне угрожать.

Глава 42.

12 мая 1971 года — Кимберли.

Эвелин распахнула глаза — резко, точно от удара. Несколько секунд она висела в том мучительном промежутке между кошмаром и явью, где кошмар ещё не отпускал, а явь ещё не принимала. Тьма вокруг только сгущала панику, и она закричала — пронзительно, не сдержавшись. Собственный голос стал ей спасательным канатом: она схватилась за него и вытянула себя в реальность.

Ночь. Её постель. Её комната.

Это был только сон. Тот самый сон — он снова пришёл.

Страх всё ещё сжимал горло, когда она уловила иной звук — сухой щелчок со стороны окна. Инстинктивно она подтянула одеяло к подбородку и сжала его обеими руками. Вот снова. Что-то ударилось о стекло снаружи — мелкое, частое. Камни. Кто-то бросает камушки в стекло.

Но кто?

Она медленно вытянула ноги из постели, замерла в этой нерешительной позе и наконец встала. На цыпочках подкралась к окну и осторожно отодвинула край занавески — самую малость, ровно столько, чтобы одним глазом взглянуть наружу. Комната находилась на втором этаже. Сквозь стекло были видны лишь бесчисленные звёзды, рассыпанные по чёрному небу. Она прижала лоб к холодному стеклу и посмотрела вниз.

В полосе лунного света у дома стояла мужская фигура — запрокинув голову, глядя прямо на её окно. Когда она появилась, фигура замахала обеими руками.

Курт? Что он делает здесь, посреди ночи? А вдруг Фридрих увидит его…

Эвелин отдёрнула занавеску и толкнула створку окна.

— Эвелин, ты должна немедленно прийти! — донёсся снизу голос — странная смесь шёпота и крика.

— Что ты, ради Бога, делаешь здесь в такой час? Если тебя кто-нибудь увидит! — прошипела она в ответ.

— Пожалуйста, ты должна сейчас же пойти со мной. Доктор Фисслер! Он умирает!

Что-то ледяное коснулось её сердца — острое, как кристалл.

— Что? — выдохнула она почти беззвучно — так тихо, что Курт Шоллер не мог её услышать.

— Эвелин, пожалуйста. Времени почти не осталось. Прошу тебя, пошли со мной.

Ей казалось, что она сказала «да» — но из уст не вырвалось ни звука. Она стояла неподвижно у открытого окна, пока голос Курта не вытолкнул её из оцепенения.

— Эвелин, пожалуйста!

Она вздрогнула, будто её окатили холодной водой, обернулась и бросила в темноту комнаты:

— Иду!

В этот момент она не думала о том, услышит ли её Фридрих.

Через пять минут она бесшумно спустилась по лестнице и вышла на улицу, где Шоллер уже ждал её — переминаясь с ноги на ногу, явно взволнованный.

— Что случилось, Курт? Как это возможно? — спросила она.

— Я точно не знаю, Эвелин. Его домработница только что позвонила мне и сказала, что доктор Фисслер при смерти и хотел бы увидеть тебя ещё раз. Она не решилась звонить сюда.

Слёзы уже катились по щекам Эвелин.

— А Фридрих? Нам нужно его разбудить? — спросила она.

Шоллер пожал плечами:

— Зачем?

Она помедлила совсем недолго, потом кивнула:

— Ты прав. Зачем? Поехали.

Несколько шагов — и они уже были у машины Шоллера.

Анна, домработница доктора, услышала шум мотора и распахнула дверь ещё прежде, чем они успели выйти из машины.

— Пожалуйста, скорее! — воскликнула она, бросаясь им навстречу. — Ему совсем плохо. Я могла известить только вас.

Эвелин на ходу прошептала ей слова благодарности.

Вернер Фисслер лежал не в спальне, а на диване в гостиной. В камине бушевал огонь, и большая комната была пропитана сухим жаром. Тем не менее врач был укрыт шерстяным пледом до самого подбородка. Он смотрел на вошедших лихорадочным, но осознанным взглядом.

Эвелин медленно подошла к нему и опустилась на колени перед диваном. Сквозь пелену слёз она смотрела на старика, потом осторожно положила руку ему на лоб. Кожа была влажной от пота, и всё же она чувствовала, как его тело сотрясает мелкая дрожь.

Сморщенное лицо тронула слабая улыбка.

— Хорошо, что ты пришла, Эвелин. Я хотел, чтобы рядом был дорогой человек, когда я буду уходить.

Говорил он с трудом, и приходилось напрягаться, чтобы разобрать каждое слово.

— Лёгкие, Эвелин. Они воспалены, — произнёс он — в ответ на вопрос, который она ещё не успела задать.

Эвелин тыльной стороной руки вытерла слёзы.

— Ты должен поехать в больницу, Вернер. Там смогут помочь. Воспаление лёгких — это ведь…

Он мягко улыбнулся и перебил её:

— Нет, Эвелин. Никакой больницы. Слишком поздно. Я сыт по горло этой жизнью.

Она резко отдёрнула руку от его лба и вскочила. Голос вырвался громче, чем она хотела:

— Сыт по горло? О чём ты говоришь? Я ещё не насытилась тобой! Я этого не позволю. Сейчас же позвоню в больницу Кимберли.

Прежде чем она успела сделать шаг, старик поднял руку — из последних сил:

— Эвелин. Ещё кое-что.

Она замерла. Потом снова опустилась на колени рядом с ним и не отрывала взгляда от его глаз.

Дрожащей рукой он взял её ладонь и произнёс медленно, выговаривая каждый слог отдельно:

— Пожалуйста… — он выдержал паузу. — Отпусти меня с миром.

Внутри у Эвелин что-то оборвалось. Тонкая нить, на которой держалось её самообладание, лопнула — беззвучно и окончательно. Громко всхлипывая, она бросилась вперёд, обняла старика и прижалась лицом к его щеке.

Курт Шоллер и Анна стояли поодаль, отвернувшись. Плечи Курта напряжённо подрагивали.

— Эвелин… — голос Фисслера слабел с каждым словом. Она медленно подняла голову — её лицо оказалось совсем близко от его лица. — Я назначил тебя своей наследницей. Анна передаст тебе документы.

— Я не хочу сейчас ничего об этом слышать, Вернер. Не говори больше. Береги силы.

Он не позволил себя остановить:

— Деньги в Дании. Там живут мои родственники. Адрес — в бумагах.

Говорить ему было мучительно тяжело, но он продолжал.

— Возьми своих сыновей и поезжай с ними в Данию, Эвелин. Ты должна уйти от него.

Она снова наклонилась и спрятала лицо у него на костлявом плече.

— Вернер, ты не можешь бросить меня одну. Что я буду делать без тебя? Не сдавайся, слышишь?

Голос её был так приглушён, что его едва можно было разобрать.

Вернер больше не отвечал.

Эвелин медленно подняла голову и посмотрела на него.

Её друг никогда больше не ответит.

Фридриха поднял из сна глухой шум. Через секунду он уже лежал с открытыми глазами — совершенно проснувшийся, собранный, настороженный.

Кто-то стучал в дверь его комнаты. Одновременно он узнал голос Ханса, произносящий его имя.

Он щёлкнул лампой на прикроватном столике и бросил взгляд на часы — те, что никогда не снимал, даже ночью.

1:20.

Он ещё совсем недавно заснул.

В дверь снова постучали.

— Да, сейчас, иду! — сказал он.

Встал, снял с плечиков халат, накинул его и открыл дверь. Коридор был погружён в темноту, и свет из комнаты Фридриха падал на лицо ночного посетителя, делая его похожим на восковое — серым, изрезанным глубокими морщинами на лбу и щеках.

Фридрих скрестил руки на груди и раздражённо спросил:

— Что случилось?

— Дело касается доктора Фисслера. Он умер.

Фридрих слегка наклонил голову набок:

— И ради этого ты разбудил меня посреди ночи?

Ханс слишком давно знал Фридриха фон Кайпена, чтобы удивляться подобной реакции.

— Фрау фон Кайпен сейчас там. С Куртом Шоллером.

По телу Фридриха прошло резкое движение — почти незаметное, но ощутимое.

— Что? Почему моя жена там? И при чём здесь Шоллер?

— Я не знаю, — пожал плечами Ганс. — Наш конюх только что пришёл ко мне и сказал, что Анна позвонила ему и сообщила: доктор Фисслер только что умер, а фрау фон Кайпен вместе с господином Шоллером там. Больше мне ничего не известно.

— Подожди здесь.

Фридрих захлопнул дверь прямо перед лицом Ханса.

В считанные минуты он был полностью одет. Он стремительно вышел из комнаты и едва не сбил Ханса, который всё ещё стоял на прежнем месте.

— Что ты здесь делаешь, Эвелин?

Фридрих вошёл в гостиную доктора Фисслера и с порога увидел картину, от которой у него похолодели глаза: его жена стояла в центре большой комнаты, крепко обнятая Куртом Шоллером, и её голова лежала у него на плече. Шоллер гладил её по волосам.

Оба вздрогнули, услышав его голос. Эвелин подняла голову и посмотрела на Фридриха широко раскрытыми глазами.

— Фридрих… — тихо произнесла она.

Он подошёл к ним и задержал взгляд на Шоллере — долго, холодно.

— Шоллер, немедленно отпустите мою жену. Похоже, вы забыли, кого держите в объятиях.

Шоллер нерешительно отстранился и сделал шаг назад. Эвелин осталась стоять одна, опустив руки, глядя на мужа.

— Он умер, — сказала она и, словно в подтверждение, указала на диван, где лежал покойник.

Фридрих не удостоил умершего врача ни единым взглядом.

— А вы почему тут, Шоллер?

Адвокат взял себя в руки и шагнул навстречу Фридриху:

— Я выполнил последнюю просьбу умирающего.

В глазах Фридриха мелькнул холодный блеск.

— Тогда выполните теперь желание очень живого человека и отправляйтесь домой.

Он повернулся к Эвелин:

— Поскольку мне не довелось сопровождать тебя сюда, мне было бы чрезвычайно приятно сопроводить тебя обратно.

Фридрих успел заметить короткий взгляд, которым обменялись Эвелин и Шоллер, прежде чем она снова повернулась к покойному — и долго смотрела на него неподвижно. Он дал ей несколько секунд. Потом произнёс:

— Идём.

Когда они покидали дом, Фридрих принял решение: он установит слежку за своим финансовым управляющим.

Следующий день Фридрих отвёл для сыновей.

Жёсткие марши, которые он официально именовал «прогулками», давно превратились в семейный ритуал. Раз в месяц он целый день проводил с обоими мальчиками под открытым небом. Существовало три маршрута, которые чередовались: два длиной около двадцати километров и третий — самый долгий, более тридцати, пролегавший через степь и почти безлюдные районы вплоть до окраины Кимберли.

В этот день выбор пал на длинный путь.

Ночью Фридрих так и не смог заснуть. То, что Шоллер без его ведома разбудил его жену и увёз её в дом Фисслера, не шло у него из головы. Он считал Шоллера человеком, которому можно доверять — по крайней мере, в тех узких рамках, где вообще возможно доверять людям.

Прошедшей ночью адвокат многое потерял в его глазах. Но то, что терзало Фридриха, было не разочарованием. Нет — это была чистая, незамутнённая злость, которая подняла его в три ночи с постели и продержала в кабинете до рассвета. Злость на дерзость. Как этот человек смел думать, что безнаказанно вытащит его жену из постели посреди ночи? Ночь в этом доме принадлежала ему. Сон его жены принадлежал ему. Всё здесь принадлежало ему — Фридриху фон Кайпену.

О последствиях для Шоллера он подумает позже. Для этого нужна ясная голова, а лучший способ её прочистить — долгий и безжалостный марш с сыновьями.

Герман развивался превосходно. Почти тринадцатилетний, он уже почти догнал отца ростом. Регулярные тренировки в лагере охранной службы сделали из него крепкого, жилистого юношу. Герман стал отличным стрелком — немногие из команды Вольфа могли с ним сравниться. Полковник лично поздравил Фридриха с таким сыном.