В большом зале заседаний царила тишина. В иных обстоятельствах Корсетти воспринял бы её как торжественную — здесь, в самом сердце Ватикана, тишина была частью ритуала. Но сейчас она давила.

Корсетти, в отличие от кардинала де Римера, нечасто удостаивался аудиенции Святейшего Отца. Ему случалось мельком видеть Клеменса XVI ещё до его избрания на престол Петра, однако теперь он едва узнавал в согбенной фигуре во главе стола того же человека.

В памяти Корсетти кардинал Бертулли был высоким, сухощавым, подтянутым — он скорее напоминал директора крупного предприятия, нежели члена Римской курии. Но вместе с мирским именем — Эрнесто Бертулли — этот человек, похоже, оставил и свою прежнюю силу. Теперь, в редкие моменты, когда Корсетти видел его, Папа казался ему хрупким и ушедшим в себя.

Уже поговаривали в Курии — вполголоса, избегая прямых слов, — что шестидесятидевятилетний понтифик может не выдержать бремени своего сана.

С едва заметным движением головы Клеменс XVI вернулся к действительности.

— Я очень обеспокоен.

Он поочерёдно взглянул на каждого из четверых, и Корсетти почувствовал, что взгляд задержался на нём чуть дольше, чем на остальных.

Кардинал де Ример почтительно молчал, не желая перебивать Святейшего Отца. Когда пауза затянулась, он негромко прокашлялся:

— Почти все священнослужители, с которыми мы беседовали, были крайне непреклонны. Они хотят порвать с традициями, которые, по их убеждению, уже не выдерживают проверки результатами современной научной экзегезы. Примечательно, что основной посыл у всех опрошенных одинаков: богословие должно неизменно следовать за актуальной трактовкой Писания, а не подчиняться диктату предания. Они возводят экзегезу в абсолютный авторитет. Поскольку подобные воззрения затрагивают самые основы веры и сакраментальной жизни Церкви, нам придётся начать канонические процессы против этих людей.

Наступила долгая пауза. Клеменс XVI почти неуловимо кивнул.

— Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Так учит нас Новый Завет — Послание к Римлянам, тринадцать, один, — произнёс он тихо, не глядя ни на кого из присутствующих, словно говорил сам с собой.

— Но, Ваше Святейшество, — в разговор вступил кардинал Дэкон — тонким, почти женским голосом, не лишённым нарочитого полемического задора. — В Откровении сказано: «Кто имеет уши, да слышит, что Дух говорит церквам!» Разве наши молодые священники — не тоже наша Церковь?

Дэкон был известен как неудобный собеседник. В его ближайшем окружении поговаривали, что в любом споре ему важнее возражать и опровергать, нежели вести предметную беседу. Хотя реплика была обращена к Папе, ответил ему де Ример:

— Верно, кардинал Дэкон: голос Церкви нужно слышать. Но слышать — не значит беспрекословно следовать за ним. Слышать — значит вовремя замечать, когда этот голос отклоняется от нашего учения или когда его намеренно уводят в сторону. И своевременно реагировать. Именно для этого мы здесь и собрались.

Папа Клеменс XVI медленно поднял правую руку — словно это усилие давалось ему с трудом.

— Кардинал де Ример, прошу вас инициировать соответствующие процессы и по мере их продвижения держать меня в известности. Да будет с вами Бог.

Для присутствующих это был недвусмысленный знак: аудиенция окончена.

Глава 39.

1 октября 1970 года — Рим.

Путь от аэропорта Леонардо да Винчи до площади Святого Петра составлял около тридцати километров, и отец Стренцлер избрал для него такси — о чём уже через несколько минут горько пожалел.

Едва священник успел убрать чемодан в багажник ржавого «Фиата» — заваленный инструментами всех мастей — и устроиться на истёртом заднем сиденье, как машина с визгом шин сорвалась с места и вписала первый поворот с тревожным креном. С головокружительной скоростью водитель лавировал между автомобилями, каждые несколько секунд перестраиваясь на двухполосном шоссе.

Этот безумный слалом быстро дал о себе знать в желудке Стренцлера. Душная жара внутри машины усугубляла положение. Он промокал пот со лба носовым платком и держал его наготове — на случай, если понадобится зажать рот.

Чтобы отвлечься, он смотрел в боковое окно. Мимо проносились громоздкие фабричные корпуса и трубы, выбрасывавшие тёмно-серые клубы дыма в безоблачное голубое небо. Пейзаж был совершенно безрадостен. Стренцлер уповал, что ближе к Риму он изменится. К его облегчению на окраинах Рима движение наконец сгустилось. Светофоры заставляли останавливаться, и безумный стиль вождения сделался невозможным. Стренцлер едва удержался, чтобы не перекреститься от облегчения.

Ещё через полчаса мюнхенский священник увидел перед собой обелиск, царящий над площадью Святого Петра. С искренней благодарностью за то, что поездка завершена, он дал водителю небольшие чаевые, выбрался из машины и направился к площади, над которой возвышался собор.

Он вспомнил свой первый и единственный визит в Рим — больше десяти лет назад. Тогда молодой священник Курт Стренцлер бродил по собору Святого Петра словно в лёгком опьянении и чувствовал внутри одно жгучее желание — когда-нибудь вернуться сюда, чтобы надолго остаться в самом сердце католической Церкви.

Он опустился на скамью у края площади. Рядом с ним сидела нечёткая фигура в потрёпанных штанах и замызганной майке — она что-то пробормотала, приветствуя его, из-под спутанной бороды.

Он сделал это. Секретарь Конгрегации по делам веры лично пригласил его в Рим.

После первой встречи они виделись с Корсетти ещё дважды в Мюнхене, и каждый раз беседа затягивалась надолго. Речь шла главным образом о реформистах, и Стренцлер охотно делился сведениями. Его показания сыграли решающую роль в исключении двух священников из Церкви и временном отстранении ещё четырёх молодых клириков.

Как особо подчеркнул Корсетти, причиной назначения в Рим была не эта помощь, а нечто иное: зрелое, взвешенное отношение Стренцлера к католической доктрине. Курии нужны молодые священники, способные критически осмыслить собственную веру — задающие вопросы, но не утрачивающие убеждённости в абсолютной истине, умеющие выйти из внутреннего конфликта с возросшей, закалённой силой духа.

Теперь он был здесь — десять лет спустя после первого визита, на скамье у края площади Святого Петра — и с этого дня становился членом могущественной Римской курии.

Он едва сдерживал волну ликования, готовую прорваться наружу криком.

Быстрый взгляд на часы напомнил: пора двигаться дальше.

Как и другой немецкий священник примерно полтора года назад, Курт Стренцлер должен был первым делом явиться к доктору Райнэрту в Кампо Санто.

Когда он поднялся со скамьи, бородач снова что-то пробормотал — и протянул грязную ладонь, умоляюще взглянув водянистыми, почти бесцветными глазами.

Стренцлер покачал головой.

— No.

Он отвернулся и зашагал к первой своей встрече с доктором Райнэртом.

Пересекая площадь по диагонали — к боковому входу в Ватикан, левее колоннад, — он беззвучно повторял про себя всё, что прочёл за последние дни о немецком учреждении. Его отменная память без труда восстанавливала однажды прочитанное с почти фотографической точностью.

Обобщающий термин «Кампо Санто» охватывает целый комплекс учреждений, расположенных в пределах ватиканских стен. Основанная в 1450 году «Архибратство в честь Скорбящей Богоматери на Кампо Санто Немцев и Фламандцев» ведёт богослужения на немецком языке, опекает немецкоязычных паломников и заботится об обучающихся священниках.

На территории братства располагается Немецкий колледж священников — Collegio Teutonico di Santa Maria in Campo Santo, основанный в 1876 году. А с 1888 года здесь же действует Римский институт Общества Гёрреса: он ежемесячно организует лекции на немецком языке по церковной тематике, располагает обширной библиотекой и тесно связан с колледжем.

Швейцарскому гвардейцу у бокового входа оказалось достаточно одного упоминания о встрече в Кампо Санто. Гвардеец указал куда-то за спину Стренцлера:

— Там, впереди, налево.

После чего тут же вернулся к разговору с небрежно одетым молодым человеком, которого Стренцлер застал у входа.

Священник прошёл вдоль стены собора и остановился перед кованой железной дверью Кампо Санто.

Через пять минут он уже сидел напротив седого руководителя в его небольшом, скромно обставленном кабинете.

Глава 40.

4 февраля 1971 года — Ватикан.

Отец Аллессино сидел справа от Корсетти; слева, словно каменное изваяние, расположился Курт Стренцлер. Напротив них кардинал де Риммер положил предплечья на стол и сложил руки — точь-в-точь как складывают их в молитве, когда слова уже иссякли, а смысл ещё не пришёл.

Усталость последних месяцев лежала на кардинале, как незримый груз. Щёки, обычно тронутые лёгким румянцем, теперь казались бледными и запавшими — будто жизнь медленно отступала с его лица.

Ему пришлось инициировать множество процессов против священников по всему миру. Кардинал был твёрдо намерен подавить эту «реформационную волну» — именно так он её именовал — и по возможности выжечь дотла. Надёжной опорой служили ему не только Корсетти, но и священник из Мюнхена: тот, благодаря прежним связям с некоторыми «реформаторами», поставлял ценные сведения, а кроме того, располагал, по всей видимости, тайными источниками, питавшими его всё новыми данными.

Корсетти же трудился месяцами, а то и годами — перелистывал архивные дела, вчитывался в пожелтевшую переписку, собирал по крупицам всё, что казалось значимым.

Итог оказался устрашающим: свыше ста случаев, по каждому из которых следовало начать расследование.

Профильная пресса набросилась на Конгрегацию с присущей ей жадностью. Передовицы кричали о новой инквизиции, а карикатуристы изощрялись в изображении кардинала де Риммера — его несли в носилках по морю распятых священников, и торжество на нарисованном лице выглядело особенно отвратительно.

Он, однако, не позволял этому сбить себя с пути. Корсетти невольно вспоминал, с каким неистовством прежний кардинал охотился на коммунистов десять лет назад — превратив эту охоту в смысл и цель всего своего существования.

Де Риммер на мгновение приподнял руки и вновь опустил их на стол.

— Благодарю вас за доклады. По всей видимости, нам удалось выявить большую часть активных реформаторов.

— Чего я никак не могу понять, Ваше преподобие…

Кардинал приподнял бровь и остановил взгляд на Корсетти.

— Что вы имеете в виду, монсеньор?

Повисла пауза — несколько секунд, в которые Корсетти словно взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

— Я рад, что нам удалось в сравнительно короткий срок выйти на тех, кого я бы назвал «кукловодами». Но именно это меня и не даёт покоя. Какой реформатор — какой революционер — решится на открытое противостояние в тот момент, когда его сторонники ещё совершенно не сплочены? Если они и впрямь рассчитывали на какой-то результат, почему эти по большей части весьма молодые люди не действовали сначала исподволь, не объединились прежде, чем с кафедры громогласно провозглашать свои идеи? Почему не попытались переманить на свою сторону влиятельных людей в церкви? Ведь им должно было быть совершенно очевидно: мы заметим их немедленно — и немедленно ответим. Кто эти люди? Какова была их цель — или она вообще была?

— Их целью было расколоть единство самой церкви.

Это произнёс немец.

— Я не думаю, что перед нами заранее спланированный «революционный» умысел, — продолжил он. — Скорее — и это ощущение возникло у меня ещё при первых контактах с некоторыми из этих людей — перед нами тот самый снежный ком, который несколько человек бросили с горы, а он затем, вероятно к изумлению самих же зачинщиков, обратился в лавину. Нет, монсеньор, я не думаю, что нам стоит слишком долго задерживаться на этом вопросе. Это была случайность.

— Совершенно с вами согласен, — поддержал кардинал нового члена Конгрегации.

Тревога в Корсетти не унималась — и всё же он в конце концов кивнул.

— Допускаю, что вы правы. Быть может, меня сбила с толку та пугающая убеждённость, с которой все эти люди высказывали и отстаивали свои взгляды на католическую церковь. Я ожидал, что хотя бы некоторые из них одумаются и вернутся на правильный путь.

— Как бы то ни было, будем надеяться, что отныне наступит спокойствие.

Кардинал де Риммер кивнул, поднялся и покинул комнату — тихо, почти бесшумно, словно тень.

Корсетти складывал бумаги, и мысли его двигались в том же направлении: да, он тоже на это надеется. Но от одного ощущения никак не удавалось отделаться — это спокойствие может оказаться обманчивым.

Глава 41.

19 марта 1971 года — Кимберли.

— Я доволен.

Трое мужчин смотрели из кресел на Фридриха фон Кайпена. Тот стоял перед ними — руки сцеплены за спиной, спина прямая, — как сержант, вышедший перед строем роты.

— Позвольте мне подвести итог.

Голос его звучал ровно, почти торжественно.

— Симонитское братство несколько месяцев назад оказалось под угрозой — впервые и, я убеждён, в последний раз. Причин тому несколько. Мне с самого начала было ясно: рано или поздно Ватикан обратит на нас взор. Когда именно это произойдёт — предвидеть было невозможно, ибо последствия целенаправленной агитации наших священников внутри церкви не поддаются расчёту. Стремительная эскалация — лучшее тому подтверждение: наши аргументы находят отклик у молодых служителей церкви.

Он сделал короткую паузу, давая сказанному осесть в умах слушателей.

— Это была генеральная репетиция. Если бы мы уже сейчас управляли курией по своей воле, наши идеи разошлись бы по всему миру со скоростью огня. Невзирая на жёсткие действия курии — и особенно Конгрегации по делам веры — молодые священники запомнят нашу идеологию. По последним данным, которыми я располагаю, почти полтора ста духовных лиц были отстранены от служения или временно выведены за штат. Однако среди них лишь восемнадцать симонитов. Все прочие — обычные молодые священники, которые попросту увидели знаки времени.