Их взгляды встретились. На этот раз пастор не отвёл глаз.

— Потому что я боюсь, — произнёс Штренцлер тихо. — Боюсь — и надеюсь, что меня избавят от этого страха.

— Чего именно вы боитесь?

— Что уступлю человеческой слабости и выберу путь полегче. Что однажды примкну к тем священникам, которые — пока ещё понемногу, пока ещё осторожно — просто перестают замечать некоторые вещи.

Корсетти едва заметно напрягся:

— Вам уже кто-то открыто предлагал это?

Штренцлер кивнул:

— Да. И не раз. Это пока небольшая группа — но я чувствую по себе, насколько их идеи способны найти благодатную почву. Стоит этому начаться — и число сочувствующих будет расти очень быстро.

Корсетти внутренне подобрался. Разговор пошёл туда, куда он не ожидал. Этот священник говорил с ним с такой обезоруживающей откровенностью, что это само по себе было неожиданностью. У Корсетти возникло отчётливое ощущение: именно здесь, именно через этого человека он сможет наконец понять то, за чем приехал в Германию.

Но спешить было нельзя.

Кроме того, этот пастор стоял у края — в смятении, в сомнениях, один на один со своей совестью. Пройти мимо этого Корсетти не мог — даже если бы это и не имело прямого отношения к его расследованию. Это был его долг. Больше того — его потребность.

И этот человек ему действительно был интересен.

— Я хотел бы вернуться к этим священникам чуть позже, если вы не против. Но сначала — попробую ответить на то, что вас гнетёт.

Штренцлер слабо пожал плечами — жест человека, готового принять любую помощь:

— Конечно, монсеньор.

Корсетти намеренно отодвинул папку в сторону и сложил руки на том месте стола, где только что лежал отчёт.

— Ваши мысли не так необычны для служителя церкви, как вам может казаться. Богословы, долго и глубоко изучающие учение Христа, рано или поздно начинают задавать вопросы — и это не признак слабости, а признак живого ума и живой совести. Вы правильно поступили, обратившись к его высокопреосвященству. И то, что сейчас перед вами — именно я, представитель Конгрегации доктрины веры, — возможно, не случайность, а часть Его замысла. Я согласен с вами: у каждого из нас есть роль в великом Божественном плане. Мы снова и снова оказываемся перед выбором, и порой — на развилке, где дорога расходится надвое. Обе стороны — улицы с односторонним движением. Выбрать можно только одну, и возврата не будет.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Сомнения, которые вас одолевают, — именно такая развилка. Один путь каменист и ведёт в гору. Идти по нему трудно: то и дело придётся останавливаться, убирать с дороги камни. Второй выглядит куда привлекательнее — ровный, без препятствий. Только вот, заглянув вперёд, вы увидите лишь небольшой отрезок, а потом — поворот. И неизвестно, что за ним. Быть может, сразу за поворотом — обрыв.

Посмотрите вокруг: такая же схема везде. Самая соблазнительная еда — зачастую самая вредная. Праздность и лёгкость жизни ведут к оцепенению духа. Путь, кажущийся труднее, нередко оказывается лучшим. Поддавшись слишком человеческому влечению, вы могли бы ступить на лёгкую дорогу — и просто смотреть, куда она выведет.

Я не знаю точно, чем бы это закончилось. Но уверен: этот путь уводит от церкви. А в конечном счёте — от Бога. Вы же поступили иначе. Вы остановились у развилки и просите совета прежде, чем сделать шаг. Это говорит о том, что для вас важна не лёгкость пути, а цель, к которой он ведёт, — пусть дорога и будет крутой. Эта цель — Бог.

По существу, вы уже сами ответили на все свои вопросы. Да, жить по Слову Божьему — значит следовать определённым правилам. Но они не так жёстки, как кажется. Стоит всмотреться — и станет видно: Бог создал их не для Себя. Он создал их для людей, для самой жизни — потому что любит человека.

Мы не можем посоветовать молодой женщине уничтожить новую жизнь, растущую в ней, — пусть это и, казалось бы, ей лёгким выходом. Это противоречило бы любви. Доверьтесь голосу Бога, если хотите помочь ближнему. Загляните внутрь себя и слушайте то, что Он говорит вам в глубине, когда дорога становится трудной.

Люди, приходящие к вам за советом, не всегда понимают, зачем выбирать тяжёлый путь, если рядом — лёгкий. Вот тогда вы и должны стать для них проводником.

Разговор затянулся ещё на добрый час. К его концу Корсетти, помимо имён троих «реформаторов», вынес нечто большее — твёрдое ощущение, что действительно помог этому человеку. Пастор Штренцлер оказался умным, тонким собеседником, и Корсетти принял решение: связь с ним нужно сохранить.

Когда Курт Штренцлер вышел и закрыл за собой дверь, он остановился на мгновение. Вдохнул свежий холодный воздух — полной грудью, как человек, которому давно не хватало этого.

Затем медленно направился к своей машине, стоявшей в переулке.

Улыбка тронула его губы.

Глава 36.

19 мая 1970 года — Рим.

Все столики маленького уличного кафе на Виа делла Кончильяционе — той широкой, великолепной улице, что стрелой летит прямо к Собору Святого Петра, — оказались заняты, когда епископ Юрген Денгельман явился туда в назначенный час. Солнце раскалило воздух почти до тридцати градусов, и неудивительно, что туристы облюбовали уличные столики, укрывшись под яркими зонтами. Внутри кафе воздух, должно быть, был просто невыносим.

Денгельман был одет в простую чёрную сутану и ничем не выделялся среди многочисленных священников и монахов, что вечно роятся в окрестностях собора. Обычный клирик — один из многих.

Он взглянул на часы. Пять минут четвёртого. Ханс опаздывает.

Повернув голову влево, он видел собор во всю ширину улицы — громаду купола, неподвижно застывшую в мареве полуденного зноя. Взгляд его был устремлён на монументальное сооружение, однако разум отказывался воспринимать величественную картину. Зачем фон Кайпен прислал Ханса в Рим? Разве его связной Гвидо не оказывал достаточно давления своей неусыпной требовательностью и бесконечными инструкциями? Что произошло такого, о чём он ещё не знает?

Он снова покосился на часы — минутная стрелка сдвинулась лишь на одно деление.

Юрген вздрогнул, когда чья-то рука опустилась на его плечо сзади и низкий, чуть надтреснутый голос произнёс:

— Добрый день, Ваше Преосвященство.

Он обернулся. Перед ним стоял Ханс. Постарел, добрый Ханс. Годы рядом с фон Кайпеном изрядно его потрепали: следы этих лет глубокими бороздами залегли под глазами и на лбу. Юрген поймал себя на том, что эта мысль доставляет ему тёмное, почти постыдное удовлетворение.

— Вы опоздали, — раздражённо бросил он и демонстративно поднёс запястье с часами к самому лицу Ханса.

— Знаю, Денгельман. Но все мы надеемся, что ещё не слишком поздно.

Юрген никак не мог решить, что его раздражает сильнее: фамильярное обращение по фамилии — в конце концов, он был епископом католической церкви! — или откровенная угроза, сквозившая в этих словах. Ему давно надоело, что надзиратели Фридриха при каждом удобном случае норовят поставить его на место.

Он кивнул в сторону занятых столиков:

— Здесь нам не найти места. Предлагаю пройти до ближайшей боковой улицы — там есть несколько кафе, куда туристы заглядывают реже.

Ханс молча кивнул, и они двинулись вперёд. Уже через несколько шагов Юрген не выдержал:

— Может быть, вы наконец объясните мне, что послужило причиной вашего визита?

— Вы, — последовал короткий ответ. — Остальное — потом. Я не люблю обсуждать серьёзные вещи, когда каждые два шага кто-нибудь толкает тебя локтем.

Ощущение чужой руки, давно сжимавшей желудок, усилилось. Теперь рука сжалась в кулак.

Действительно, минут через пять они вышли на тихую боковую улочку и отыскали свободный столик у небольшого кафе в стороне от главной магистрали. Фасады здешних домов по большей части стояли нетронутыми реставраторами и источали горьковатое очарование ушедшей эпохи — но Юрген Денгельман смотрел сквозь них, не замечая ничего.

Они заказали капучино у молодого официанта и долгое время молча наблюдали за прохожими.

Когда перед ними наконец появились дымящиеся чашки, Ханс устремил на епископа долгий, странный взгляд и заговорил:

— Денгельман, меня прислал S1, потому что Братство оказалось в крайне опасном положении. И он хотя бы отчасти возлагает на вас ответственность за то, что до этого дошло.

Юрген шумно втянул воздух, но Ханс поднял руку, пресекая возражение:

— Дождитесь, пока я закончу. Потом у вас будет достаточно времени высказаться.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— В последние месяцы в Курию, членом которой вы являетесь, поступали письма. Конгрегация вероучения сочла их содержание достаточно серьёзным, чтобы начать расследование. По последним нашим сведениям, секретарь Конгрегации лично занялся этим вопросом. Сейчас он находится в Германии, где опрашивает священников об их взглядах на реформы. S1 крайне обеспокоен. Что вы на это скажете, Ваше Преосвященство?

Последние слова прозвучали как откровенная насмешка. Юрген почувствовал, как кулак в желудке сжимается, стискивая внутренности до размера лимона.

— Это… это ужасно. Я ничего не знал, Ханс. Вы должны мне поверить. Если бы до меня дошли хоть какие-то сведения, S1 был бы незамедлительно поставлен в известность.

Ханс кивнул — лицо каменное, глаза пустые.

— Вот в чём и состоит проблема, Денгельман. Какой прок от епископа в Курии, если этот епископ ничего не знает? Раз уж у вас самого не возник этот вопрос — сообщаю: у нас есть ещё один человек в Ватикане. Мелкая сошка по сравнению с таким сановником, как вы, — а осведомлён куда лучше. Это вас не задевает? S1 и весь Совет — задевает. Братство вложило в вас немало средств, Денгельман. Я имею в виду не только ваше обучение и многолетние ежемесячные выплаты, но и ту милую небольшую взятку для епископа в Трире. Если всё это окажется ошибочной инвестицией — не хотел бы я оказаться на вашем месте.

— Разве это моя вина, что я не осведомлён о происходящем в Конгрегации вероучения?! — вспыхнул Денгельман. — Я служу в финансовом ведомстве, а члены конгрегаций, отделов и советов разговаривают с нами лишь в крайних случаях, когда без этого совсем не обойтись!

Лицо его налилось краской.

— Возьмите себя в руки, — прошипел Ханс сквозь зубы.

Быстрым боковым взглядом Юрген заметил, что несколько посетителей за соседними столиками покосились в их сторону.

— Простите, — пробормотал он и, повинуясь рефлексу, чуть втянул голову в плечи.

Ханс выждал, пока любопытство окружающих не угасло и взгляды не отвернулись от слишком громкого священнослужителя. Затем продолжил — ровно, почти бесстрастно:

— Мне поручено передать вам следующее. S1 требует, чтобы в течение четырёх недель вы предоставили список имён из Курии. Имена людей, с которыми вы установили контакт и которых можете привлечь к делу. Это ваш последний шанс, Денгельман.

Что-то внутри Юргена лопнуло — словно натянутая до предела струна не выдержала. Связка, что столько лет удерживала его ярость, разорвалась в одно мгновение. Он подался вперёд и буквально выплюнул слова в лицо Хансу:

— Передайте вашему господину S1: с меня довольно! Я больше не позволю обращаться с собой подобным образом. Это я — только я! — сумел добиться того, что имею. Братство нуждается во мне, и пусть господин S1 об этом не забывает. Скажите ему: я требую, чтобы угрозы в мой адрес прекратились немедленно. В противном случае может случиться так, что я сам приду к выводу: Братство — это неудачная инвестиция с моей стороны. Передайте ему это, Ханс. Передайте!

Последние слова он произнёс — после короткой, почти оглушительной паузы — уже хриплым шёпотом. Прежде чем Ханс успел ответить, Юрген торопливо добавил:

— И скажите ему также, что я обезопасил себя на все возможные случаи. Пусть делает из этого выводы.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — не двигаясь, не произнося ни слова. Это молчание давило. Юргену стоило огромного труда не опустить взгляд первым.

Наконец Ханс едва заметно кивнул:

— Передам слово в слово. Если вас не затруднит — оплатите и за меня.

С этим он отодвинул стул и через несколько мгновений свернул за угол, растворившись среди прохожих. За столиком остался лишь епископ — и терзающая его мысль о том, не совершил ли он только что непоправимой ошибки.

Глава 37.

31 мая 1970 года — Кимберли.

На лбу Фридриха на мгновение пролегла глубокая морщина — и тут же разгладилась. Он взял себя в руки и медленно, с усилием выдохнул.

— Хорошо, Ханс. Подождём. Посмотрим, сможет ли Денгельман предоставить нам имена через четыре недели.

Ханс смотрел на него с нескрываемым недоумением:

— А его угроза?

Лицо Фридриха исказилось в подобии улыбки — холодной и невесёлой.

— Забудь. И ни слова об этом. Никому.

— Но…

Фридрих оборвал его резким движением руки.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но мы ничего не предпримем. Он прав. На нынешний момент он продвинулся дальше всех и занимает ключевую позицию в Ватикане. Он нам нужен. Иди.

Когда Ханс после краткого замешательства вышел из комнаты, самообладание Фридриха рухнуло — стремительно, словно плащ, соскользнувший с плеч. Он сжал кулак и с размаху ударил по столу, выкрикнув ругательство.

— Денгельман!

Имя разлетелось по пустой комнате и угасло в тишине.

Глава 38.

12 августа 1970 года — Ватикан.

Четверо мужчин смотрели на Клеменса XVI — и видели перед собой лицо человека, которого только что сразила дурная весть. Глаза Папы, казалось, были устремлены куда-то за пределы зала, в некую невидимую даль. Доклад об угрожающих событиях явно потряс его до глубины души.

За большим овальным столом, напротив кардиналов де Римера и Корсетти, сидели префект Конгрегации по делам духовенства кардинал Гийом Дэкон и его секретарь, епископ Бернардетто Карваллас. Отполированная поверхность стола отражала свет массивной люстры, висевшей точно над центром столешницы. Папа, казалось, осел в кресле — сделался меньше, тоньше, хрупче.