Позволь мыслям течь. Открой врата. Пусть душа сама найдёт дорогу.

Он замер — без движения, без слов, без мыслей. Прошла минута. Другая.

И лишь когда последний отзвук мирских забот растворился в тишине, когда тело перестало ощущаться как тело, — он начал долгую беседу с Богом.

Глава 34.

10 мая 1970 года — Кимберли.

— Господа, я не вижу причины для паники. Но следующие шаги должны быть взвешены с холодной головой.

Фридрих опустил последний отчёт на стопку перед собой, не отрывая взгляда от бумаги. Пауза была намеренной.

Курт Шоллер, Дитмар Кремер и Ханс сидели напротив — молчаливые, сосредоточенные, с тем особым выражением на лицах, которое появляется у людей, знающих: сейчас им скажут нечто важное. Все трое ждали. Последние дни прошли в атмосфере едва сдерживаемого напряжения — той особой спешки, что отдаёт привкусом надвигающейся грозы.

Когда Фридрих вернулся из Германии, они собрались тем же вечером. Узнали о связях Глассманнса с Ватиканом, о тревожных подвижках внутри Конгрегации вероучения. Новость ударила внезапно, как пощёчина. Все были потрясены — и все промолчали. Потому что знали: фон Кайпен не терпит необдуманных слов и умеет сделать так, чтобы человек об этом пожалел.

В тот вечер Фридрих отпустил их через десять минут, поручив каждому связаться со всеми доверенными лицами, кратко обрисовать ситуацию и привести людей в боевую готовность. Работа предстояла кропотливая: по всему миру около ста пятидесяти человек обеспечивали тыл активным членам Братства, большинство из них опекали трёх-четырёх священнослужителей. Сверх того, каждый был обязан составить подробный отчёт о положении дел — таким, каким оно выглядело после контакта с агентурой.

Фридрих поднял глаза от бумаги.

— Согласно вашим отчётам, признаков прямой угрозы пока нет. Мы не знаем ни того, как в Ватикане организовано это расследование, ни того, какими данными располагает Рим. Но быть готовыми ко всем возможным сценариям и реагировать мгновенно — крайне важно.

Он взял с края стола листок с рукописными пометками, взглянул на него и повернулся к Кремеру.

— Ваш офис временно становится информационным центром. Подберите надёжных людей. Работа — круглосуточно. Передайте всем доверенным лицам: любая деталь, любой мелкий инцидент, показавшийся необычным, — немедленно к вам. Люди пусть проинструктируют своих священников. Если что-то вызовет подозрения — сообщайте мне. В любое время дня и ночи.

Кремер кивнул, но Фридрих уже смотрел на Курта Шоллера.

— Ты, Курт, подготовь мне реальную картину наших финансов. Меня интересуют средства, которые можно задействовать немедленно — без громоздких фиктивных схем.

Едва заметное движение головой — и Ханс подобрался.

— Ты, Ханс, летишь в Рим. Лично выходишь на Денгельмана. Я хочу знать, что этот человек делает в Ватикане и каким образом рядовой гражданский делопроизводитель предупреждает Братство об угрозе, о которой сам господин епископ не имеет ни малейшего представления. Дай ему ясно понять: его жизнь дремлющего церковного вельможи закончилась. В ближайшее время он обязан выстроить связи со всеми ключевыми фигурами курии. Не справится — значит, я его переоценил. Но это не означает, что ошибку нельзя исправить. Передай ему: я не шучу.

Фридрих медленно откинулся в кресле и окинул взглядом собравшихся.

— На сегодня всё, господа. Приступайте. Действуйте внимательно — от этого зависит многое.

Мужчины поднялись и вышли, унося с собой ощущение, которое всякий раз возникало после подобных совещаний: они снова стали свидетелями того, как Фридрих фон Кайпен управляет судьбой Братства — точно, жёстко, без лишних слов.

Когда дверь закрылась, Фридрих взял телефонную трубку и набрал номер бывшего интерната.

После двух промежуточных соединений на линии возник полковник Вольф.

— Фон Кайпен слушает, — бросил он коротко. С Вольфом он всегда говорил именно так — военным, чеканным тоном, без предисловий. Обменявшись с полковником кратким приветствием, он перешёл к делу.

— Полковник, прошу немедленно действовать согласно уровню тревоги «жёлтый».

На той стороне повисла короткая пауза — ровно столько, сколько нужно, чтобы переварить неожиданное.

— Жёлтый один или жёлтый два? — уточнил Вольф.

Уголки губ Фридриха едва дрогнули.

— Жёлтый один. Остальное — через час в моём кабинете.

Он положил трубку.

На самом деле никаких «жёлтый один» и «жёлтый два» не существовало — это был личный код, на котором настоял сам Вольф. «Жёлтый два» означал бы: Фридрих под принуждением, и приказ отдан не по своей воле. Полковник умел просчитывать все варианты — и это качество Фридрих ценил особо.

Настоящий уровень тревоги «жёлтый» означал следующее: специально подготовленные люди в кратчайшие сроки выдвигаются в крупные европейские города и ряд точек в Латинской и Южной Америке — чтобы быть на месте, когда понадобится действовать быстро. У каждого из них имелась безупречно выстроенная легенда; в своих целевых точках они бывали не раз.

Фридрих взглянул на часы и решил перекусить до прихода Вольфа.

Все нужные рычаги приведены в движение. Машина запущена.

Он был доволен собой.

Глава 35.

25 мая 1970 года — Мюнхен.

Корсетти сидел за письменным столом в просторном кабинете, который предоставил ему мюнхенский архиепископ кардинал Бюхлер, и ждал пастора Курта Штренцлера.

Приходской священник из деревушки в шестидесяти километрах от Мюнхена был вызван к десяти утра. На столе лежал его личный файл — биография, а также записи о предыдущих беседах с архиепископом. Согласно этим материалам, пастор Штренцлер был человеком, без остатка отдавшим себя служению Богу и людям. В свои тридцать пять лет он был несколько старше трёх священников, с которыми Корсетти беседовал в последние дни. Но возраст был не единственным отличием.

В отличие от остальных пастор Штренцлер, судя по всему, не искал открытого конфликта с церковью. Он не обличал догматы с амвона, не рассуждал публично о «новой церкви». В расследование его включили по иной причине: он сам — по собственной инициативе — несколько раз просил аудиенции у архиепископа. В ходе этих встреч он признавался, что с каждым годом служения в католической церкви ему всё труднее неукоснительно следовать установленным правилам. Он чувствовал: прислушайся он чаще к голосу сердца — сумел бы дать людям куда больше. Но именно этот голос нередко толкал его к поступкам, прямо противоречившим основам церковного учения.

И — а это и стало главным поводом для приезда Корсетти в Мюнхен — пастор с нараставшей тревогой замечал в себе всё более сильное желание примкнуть к новому движению внутри церкви. Даже если в глубине души он этого не хотел, быть может, только так он мог бы служить людям, как, по его убеждению, того требует Бог.

Корсетти надеялся: этот разговор наконец что-то прояснит.

Он взглянул на простые настенные часы напротив. Без пяти десять. Пастор должен был появиться с минуты на минуту.

Монотонное сухое тиканье, которым секундная стрелка дробила время на равные ничтожные частицы, вдруг показалось ему пронзительно громким. Странно — он заметил этот звук лишь тогда, когда взглянул на белый циферблат. Как можно было не слышать раньше такого настойчивого, такого назойливого тиканья?

В этом была своя символика.

Как получилось, что за последние месяцы никто в Ватикане не замечал происходящего? Священники, захваченные идеей реформы, нисколько не скрывали своих убеждений. Они проповедовали об этом каждое воскресенье перед своими общинами. Тот, с которым Корсетти встретился в Касселе, зашёл ещё дальше — дал интервью местной газете и изложил там свои теории во всей красе.

А Ватикан молчал. Не знал. Не слышал.

Всё — как с этими часами. Они тикали всё время. Но нужно было взглянуть на них, чтобы осознать, что они вообще существуют.

Как громко они тикают.

Незадолго до отъезда из Рима Корсетти ещё позволял себе надеяться, что его подозрения насчёт связи между отдельными случаями не найдут подтверждения. Даже после первых разговоров в Касселе он убеждал себя: совпадение. Случайность.

Но события последних дней разрушили эту надежду. Священники оказались непреклонны и с холодным равнодушием отвергали помощь, которую он снова и снова им предлагал.

Может быть, этот разговор пройдёт иначе…

После негромкого стука дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо с правильными чертами. Мужчина осторожно просунул голову в комнату, придерживая дверную ручку так, словно хотел оставить себе возможность тут же отступить.

— Монсеньор Корсетти?

— Да. Пожалуйста, входите, пастор Штренцлер.

Корсетти поднялся и шагнул навстречу гостю. Тот переступил порог и тихо прикрыл за собой дверь.

— Прошу прощения за опоздание, монсеньор, я…

Корсетти бросил быстрый взгляд через плечо на тикающие часы и махнул рукой:

— Какое опоздание? Сейчас пять минут одиннадцатого. Право, не о чем говорить. Садитесь, пожалуйста.

Он указал на один из двух стульев у небольшого квадратного столика в углу.

Молодой священник сел и открыто взглянул на собеседника.

Этот человек — другой. Корсетти почувствовал это сразу, ещё до того как успел осознать. Трое священников, с которыми он работал в последние дни, смотрели иначе — с вызовом, с затаённой враждебностью, с той особой настороженностью людей, пришедших на допрос. А этот… В его глазах жила застенчивая, почти беззащитная честность. И доброта. И что-то ещё — то, что Корсетти не сразу решился назвать словом. Любовь?

— Вы очень хорошо говорите по-немецки, монсеньор.

Корсетти кивнул. Да, этот — совсем другой. Те трое тоже разговаривали с ним на немецком — и даже не удивились. А этот заметил.

— Я вырос на Сицилии, но моя мать была немкой. Она настояла на том, чтобы я воспитывался в двух языках.

Штренцлер улыбнулся — тепло, без натяжки.

— Признаюсь, я очень рад это слышать. Я боялся, что нам придётся говорить через переводчика.

Корсетти решил не откладывать.

— Эта беседа носит официальный характер, господин пастор, и её итоги могут иметь далеко идущие последствия. Вместе с тем нам предстоит коснуться вещей весьма личного свойства. Именно поэтому я и рад, что наша первая встреча проходит с глазу на глаз.

Он выдержал паузу — давая собеседнику время почувствовать вес сказанного.

Пастор Штренцлер молча кивнул, и на его лице появилось выражение тихой печали. Он опустил взгляд на стол между ними.

Корсетти смотрел на это открытое лицо и думал, что ему хочется узнать этого человека.

— Господин пастор, обстоятельства, приведшие нас сегодня в эту комнату, вам известны. Но мне важно, чтобы вы верно понимали характер нашего разговора. Я здесь не для того, чтобы судить вас. На Конгрегацию доктрины веры возложена задача хранить и утверждать истину учения о вере и нравственности — истину, не допускающую сомнений. Я приехал, чтобы исполнять созидательную часть этой миссии: мне кажется, что для вас эта истина несколько замутилась.

Пастор Штренцлер обдумывал услышанное несколько секунд. Потом поднял на Корсетти серьёзный, но открытый взгляд и глубоко вздохнул.

— Монсеньор, я не могу представить себе иной жизни, кроме жизни в служении Господу. Я искренне верю: у Бога для каждого человека есть предназначение. Он даёт нам всё необходимое для нашей миссии. Но решение — воспользоваться ли этим даром и как именно — принимаем мы сами. Для меня церковь неразрывно связана с Богом и с тем предназначением, которое Он нам уготовил. Человек, конечно, может верить в Бога и вне церкви. Но ему будет куда труднее распознать дары Господа и направить их туда, куда Он хочет. Чтобы реализовать этот потенциал во благо Божьей воли, нужно руководство. А дать его может только церковь.

Корсетти ждал — не продолжит ли пастор. Но тот снова опустил взгляд на стол.

На его лице читался внутренний разлад — тихий, но глубокий.

Корсетти встал, подошёл к столу у противоположной стены, взял папку с отчётом и вернулся на своё место. Разложив бумаги, он указал на них:

— Здесь записи ваших бесед с его высокопреосвященством кардиналом Бюхлером. В них говорится о сомнениях, которые вами овладели. Но то, что вы сейчас сказали, звучит для меня не как признание в сомнениях — скорее как апология церкви. И я полностью разделяю ваши доводы. Расскажите же мне о том, что отражено в этих записях.

Пастор мельком взглянул на титульный лист и снова медленно покачал головой — из стороны в сторону, будто внутренне споря с самим собой.

— Мне трудно найти правильные слова, монсеньор. Но важно, чтобы вы поняли меня верно — я бы не хотел создать ложного впечатления. То, что я сказал, — моё глубокое убеждение. Священнику не пристало критиковать свою церковь. Но я не только пастор — я ещё и человек, со всем, что это означает. И порой мои чувства говорят мне: ради блага ближнего я должен поступить иначе, чем дозволяет церковь. Я не о правилах «правильного» или «неправильного» — я о поступке, диктуемом конкретной ситуацией. То, что правильно для одного человека сегодня, может быть неправильным для другого завтра. Моя задача — давать людям руководство. Но люди так же несхожи между собой, как и беды, в которые они попадают. Как можно всякий раз прикладывать один и тот же шаблон? Испытания, которые Бог посылает нам, настолько личные, настолько неповторимы, что помощь, которую я хочу оказать, не может быть скована жёсткими правилами. Вы понимаете, о чём я?

— Да, понимаю, — сказал Корсетти. — И думаю, именно за этим руководством вы и обратились к его высокопреосвященству.

Штренцлер чуть пожал плечами:

— Возможно. Мне нужны совет и поддержка — где же ещё искать их в вопросах совести?

— Но почему вы думаете, что кардинал Бюхлер — или я — способны дать вам именно то, что нужно? Ведь именно мы и следуем тем «жёстким» правилам, которые, по-вашему, не учитывают нужды каждого отдельного человека.