С тех пор они виделись лишь пару раз — и всякий раз в присутствии Фридриха. Эвелин украдкой наблюдала за адвокатом, ловила его взгляд, надеялась уловить хоть что-то — хотя и сама не могла бы сказать, чего именно ждёт. Шоллер держал себя так, будто того дня не существовало вовсе. Приветствия — безупречно вежливые, холодные, как мрамор, — и тотчас всё внимание устремлялось к Фридриху.

Несколько дней назад она едва не набрала его номер. Почему он так поступил? Зачем притворялся другом, проявлял участие — и исчез, словно её нет на свете? Рука уже тянулась к телефону, но Эвелин опустила трубку, не успев снять. Замужняя женщина не звонит мужчине только потому, что он однажды коснулся её плеч и доверил ей некую тайну, в которую она сама уже почти не верила. Тем более — жена Фридриха фон Кайпена.

В то утро Фридрих неожиданно уехал в Германию. Двухдневная поездка — цель не названа, причины скрыты молчанием. Заседание совета исключалось: Ханс, Крёмер и Курт Шоллер оставались в Кимберли.

Доктор Фисслер давно уже не появлялся на заседаниях. После ссоры с Фридрихом он отстранился от дел Братства окончательно и бесповоротно — словно захлопнул дверь и выбросил ключ. Его место занял бывший «помощник» — человек, который, подобно Хансу, с первого дня посвятил себя Братству без остатка и следовал за Фридрихом с беспрекословностью тени. Имя доктора при Фридрихе произносить не дозволялось. Вернер Фисслер был вычеркнут — так, будто его никогда не существовало.

Лишь с Эвелин старик не прервал связи. Они встречались тайно, и при каждой встрече Вернер неустанно убеждал её забрать мальчиков и бежать — от этого человека, из этой страны. На последнем свидании, три дня назад, Эвелин сама невольно подлила масла в огонь его доводов: она рассказала ему о том дне с Куртом Шоллером. Ей нужно было выговориться — а врач был единственным, кому она доверяла.

Вернер слушал не перебивая. Только изредка кивал — мягко, почти незаметно, — когда она замолкала, подбадривая продолжать. Когда рассказ иссяк, Фисслер помолчал и тихо произнёс:

— Эвелин, я рад за тебя.

Затем поднялся и ушёл раньше, чем она успела спросить, что он имеет в виду. Он стал другим в последние недели, — думала она, глядя ему вслед. Странным. И очень старым.

Не прошло и часа после отъезда Фридриха, когда зазвонил телефон. Шоллер. Он сказал, что ему необходимо увидеться, — и не принял никаких возражений. Эвелин, резче, чем намеревалась, потребовала оставить её в покое. Спросила, как он смеет: сначала терзать её самыми личными вопросами, а потом неделями смотреть сквозь неё, словно она пустое место.

Бесполезно. Он назначил время — и повесил трубку.

Теперь она сидела на веранде и ждала. Сердце билось чаще, чем следовало, и она разозлилась на себя за это. Взять себя в руки. Только собралась переключить мысли на что-нибудь другое, как его машина остановилась у ворот, вздымая рыжее облако пыли над дорожкой.

Он вышел — без приветствия, стремительно поднялся по ступенькам. Встал перед ней, поднял с кресла, взял обеими руками за руки. Долго смотрел ей в глаза — дольше, чем было прилично, дольше, чем она могла выдержать.

Наконец тихо произнёс:

— Потому что я тебя люблю.

Несколько секунд слова не складывались ни в какой смысл.

— Что? — только и смогла прошептать она.

— Твой вопрос, Эвелин. Ты спрашивала, почему я хочу тебе помочь. Вот ответ. Потому что я тебя люблю.

Она резко вырвала руки, шагнула к перилам веранды и вцепилась в деревянные поручни, уставившись на песчаную дорожку внизу.

— Вы сумасшедший.

Его руки снова легли ей на плечи — в точности как тогда, три недели назад. Он мягко развернул её к себе.

И вдруг их губы встретились.

Эвелин не сопротивлялась. Сначала — неподвижно, словно оцепенев, не отвечая на поцелуй. Но потом её руки сами обвили его шею — будто жили собственной, неподвластной ей жизнью. Всё тело тянулось к нему; незнакомое прежде жгучее желание разомкнуло её губы. Эвелин фон Кайпен впервые за всю свою жизнь почувствовала это пламя — и позволила себе в нём раствориться. На несколько секунд. А потом резко оттолкнула его, машинально провела ладонью по волосам — словно это поцелуй их растрепал. Дыхание перехватило.

— Если нас кто-нибудь увидит… Это будет конец.

— Нет, Эвелин, — тихо ответил он. — Это не конец. Это — начало.

Глава 32.

1 марта 1970 года — Аахен.

Фридрих приехал к профессору Глассманнсу домой.

Поводом послужил тревожный звонок. Глассманнс сообщил по телефону, что произошли события чрезвычайной важности — настолько чрезвычайные, что встреча с глазу на глаз стала неизбежной. Поначалу Фридрих отказался. Но когда профессор упомянул своего человека в Ватикане и доклад, согласно которому Братство находится в смертельной опасности, — что-то ледяное сжалось у Фридриха в животе.

Человек в Ватикане. У Глассманнса. Без его, Фридриха, ведома. Возможно ли это? Или старик блефует, чтобы придать вес своей просьбе? Возможно. Но рисковать — значило оперировать одними лишь предположениями. Этого Фридрих себе не позволял.

Они сидели в той самой комнате, где обычно проходили заседания совета, — друг напротив друга, по разные стороны тяжёлого стола. Глассманнс откупорил бутылку «Ротшильда», они обменялись коротким тостом, и Фридрих без предисловий перешёл к главному.

— Профессор, вы упомянули по телефону своего «человека в Ватикане». Что именно я должен под этим понимать?

Врач кивнул — с видом человека, который ждал именно этого вопроса.

— Господин фон Кайпен, вам, разумеется, известно, что в прошлом между нами возникали… как бы точнее выразиться… определённые ситуации, в которых наши взгляды расходились.

Фридрих заметил, что Глассманнс ожидает реакции. Пусть ждёт. Он смотрел на профессора с невозмутимостью человека, которому нечего скрывать и некуда торопиться. Пауза затянулась. Наконец Глассманнс продолжил:

— Скажу сразу: моя позиция по многим — по большинству — вопросов изменилась. И я готов признать: оглядываясь назад, вы почти всегда оказывались правы.

— Не только почти, профессор, — перебил Фридрих.

Глассманнс не позволил сбить себя с мысли.

— Суть вот в чём: я счёл разумным иметь в Ватикане ещё одного человека — того, кто способен заметить то, что ускользает от взгляда наших членов. Прежде чем вы обвините меня в самоуправстве — повторю: наши разногласия были столь принципиальны, что для меня речь шла о безопасности Братства. Только о Братстве, господин фон Кайпен. И, как выясняется, я не ошибался.

Фридрих помолчал мгновение, не отводя взгляда.

— Хорошо, профессор. К вопросу о вашей самодеятельности мы вернёмся позже. Сначала — в чём именно состоит угроза для Симонитов?

Глассманнс заметно выдохнул — как человек, только что разминувшийся с опасностью.

— Наш человек — Петер — швейцарец. Брат заместителя командира Швейцарской гвардии. Когда он лишился работы в одной из электронных компаний, брат помог ему получить должность гражданского делопроизводителя в Ватикане. Там он со временем сошёлся с молодым священником, который, в свою очередь, близко знаком с заместителем секретаря Конгрегации по делам вероучения — они вместе учились в Грегорианском университете. Петер и этот священник регулярно обедают вместе, проводят вечера — разговаривают обо всём, что происходит вокруг. Три дня назад они снова встречались. Заместитель секретаря поделился кое-чем с другом, тот — с Петером. Выяснилось следующее: начальник того заместителя, некий монсеньор, инициировал масштабное расследование. Изучаются письма, поступившие в Конгрегацию за последнее время. Письма касаются священников, которые публично выступают за модернизацию церкви — обвиняют курию и Папу в том, что те держатся за устаревшие догмы.

Глассманнс выдержал паузу — намеренную, рассчитанную.

— Это расследование, господин фон Кайпен, направлено против Симонитского братства.

Острый взгляд профессора впился в лицо Фридриха.

Тот не испытал подлинного удивления. В отличие от Глассманнса, он никогда не тешил себя иллюзией, что деятельность Братства навсегда останется в тени. Рано или поздно — неизбежно. Он лишь рассчитывал, что до реальных действий со стороны Конгрегации пройдёт больше времени. То, что официальное расследование уже началось, было крайне неудобно и требовало немедленной корректировки планов. Но прежде — ещё один вопрос.

— Откуда вы вообще знаете этого Петера? И почему он передаёт вам сведения из Ватикана?

Глассманнс вдруг напрягся. Взгляд его заметался — куда угодно, только не на Фридриха.

Когда профессор наконец посмотрел прямо, Фридрих ясно увидел: тот не уверен в себе.

— Я знаю его давно. Он мне обязан. Позвольте оставить это без подробностей — дело сугубо личное.

— Одно я должен знать, профессор: ему известно о Братстве?

Глассманнс резко качнул головой.

— Нет. Ни в коем случае. Он убеждён, что мой интерес к ватиканским делам — не более чем антиклерикальное любопытство. Что мне доставляет удовольствие наблюдать за внутренними раздорами Церкви.

Объяснение не вполне удовлетворило Фридриха. Но он решил не давить — пока. Если информация подтвердится, действовать нужно будет немедленно.

Он кивнул:

— Хорошо, профессор. Вопрос доверия мы ещё обсудим. Однако благодарю вас за важные сведения. Вы поступили верно, обратившись ко мне напрямую, минуя совет: сейчас не время сеять в Братстве неуверенность. Следующие шаги требуют тщательного планирования. В ближайшие дни я свяжусь с вами.

Он поднялся. Четверть часа спустя вилла Глассманнса осталась позади.

Глава 33.

18 мая 1970 года — Ватикан.

Корсетти остановился посреди сборов, прервав себя на полуслове, и провёл ладонью по лбу. Усталость давила на плечи, как камень, — не обычная усталость, а та, что граничит с болезнью.

С тех пор как началось расследование, к нему пришли кошмары.

Вечером, обессиленный до последней нити, он падал в постель и мгновенно проваливался в сон. Но вскоре тьма наполнялась ужасными картинами.

Или это были видения?

Он переживал гибель Католической церкви. Как в монументальном фильме — громоздком, беспощадном — он наблюдал, как по всему миру духовенство подвергается преследованиям. Полчища существ в ярких одеяниях священников, с гротескно раскрашенными лицами, мучили верующих. Епископов загнанной толпой тащили по улицам больших городов. Священников, отказавшихся поклониться культу новой церкви, избивали и изгоняли из общин.

Но страшнее всего было в Ватикане.

Папа и кардиналы курии оказались заточены в подземельях катакомб под Замком Святого Ангела. На их место явились мужчины в серых костюмах — с серыми волосами, серыми лицами. Вместо носов и ртов — пустота, лишь две чёрные пуговицы-глаза холодно обозревали мир. Главный из них носил на голове кроваво-красную тиару из картона — знак своей власти и одновременно её карикатуру.

В соборе Святого Петра серые гирлянды украшали колонны, а под балдахином рок-группа извергала оглушающий шум. Все скамьи были заняты, и с каждой минутой лица прихожан становились всё серее, теряли черты, расплывались.

Мир стоял на краю бездны, и он видел всё это — и ничего не мог изменить. Отчаяние нарастало внутри, пока не вырвалось долгим криком. Он кричал верующим в соборе, кричал бегущим по улицам священникам и епископам. От его крика серые повернули головы, и даже безликое лицо главного дёрнулось так резко, что картонная тиара слетела на землю.

Тогда они начали смеяться.

Сначала — мужчины в серых костюмах. Потом — люди в соборе. Потом бегущие священники и епископы вдруг остановились — и заключили союз с теми, кто их преследовал. Все они указывали на него пальцами и смеялись. Его крик становился всё выше, всё отчаяннее — и в конце концов будил его самого.

Холодный пот. Сердце колотится в рёбра. Он садился в постели и тщетно пытался пробиться взглядом сквозь темноту комнаты. Два часа ночи. Три. Уснуть после этого было уже невозможно.

Теперь, собирая туалетные принадлежности в дорожный несессер, он думал о предстоящей поездке. Четыре этапа в Германии. Беседы с четырьмя епископами и столькими же молодыми священнослужителями, которым предъявлены серьёзные обвинения с точки зрения Церкви.

Ему предстояло изучить их окружение. Вторгнуться в чужую частную жизнь. Расспрашивать людей, которые знали этих священников, доверяли им, дружили с ними. Впервые за всё время службы в Конгрегации вероучения он вёл расследование, исход которого мог сломать судьбы — и сломать их так, как ему совсем не хотелось бы. Не потому что он сомневался в правомерности Конгрегации: если обвинения подтвердятся, последствия для священников будут тяжелейшими и, с точки зрения Церкви, трагическими. И ответственность за это ляжет на него — секретаря Конгрегации по делам вероучения.

Он тихо вздохнул. Отложил несессер. Замер на мгновение перед открытым чемоданом.

Затем повернулся к двери.

Ему была нужна сила. Поддержка. И он знал, где их найти.

В маленькой часовне на первом этаже здания он был единственным посетителем. Настенные лампы заливали пространство — не более ста квадратных метров — мягким желтоватым светом, который, казалось, не просто освещал, но согревал. Слева и справа, по обе стороны узкого прохода, стояло по три деревянные скамьи.

Корсетти медленно прошёл мимо них к алтарю — массивному каменному блоку, напоминавшему письменный стол. Он намеренно ступал тихо, почти беззвучно, чтобы не нарушить покой. На середине алтаря стоял свежий букет цветов; по обе стороны — толстые свечи с неподвижными, чуть дрожащими огнями.

Он торжественно поклонился деревянному кресту, подвешенному на цепях над алтарём. Опустился на колени прямо перед каменным блоком. Сложил руки. Склонил голову.

Закрыл глаза.