То странное письмо. Прошлый год. Незнакомец писал о некоем Братстве, о внедрении в церковь, о большой опасности.

И уже тогда письмо казалось ему знакомым — а теперь он мог вспомнить даже то, чем именно. Почти десять лет назад. Тогда Конгрегация ещё носила имя «Священное Officium», а префектом был его преосвященство кардинал Бенино Кампизи. И тогда тоже говорили о Братстве, о внедрении в церковь.

Есть ли между всем этим связь? На протяжении столь долгого срока?

Казалось невероятным. И всё же — то же самое чувство. Именно оно десять лет назад заставило его взяться за расследование. Но тогда всё свелось к единичному случаю, и он решил, что ошибся.

Потом — письмо из Южной Африки. Прошлым летом. Теперь он вспомнил и точную дату: это был день смерти Клемента XV. Именно тогда отец Аллесино принёс ему весть о кончине Святого Отца — и Корсетти держал то письмо в руках.

Что же он с ним сделал? Куда оно подевалось? И нет ли ещё более явных параллелей в других письмах?

Кабинет де Риемера источал атмосферу торжественной тяжести. Словно плотная ткань, десятилетия лежали на мебели и полках, а кое-где — и столетия. Но в это утро, вопреки обыкновению, прошлое не смогло окутать Корсетти своим привычным очарованием — тем тихим трепетом, который всегда охватывал его при мысли о том, что его взгляд касается вещей, которые видели великие деятели церкви.

Как каждую среду, де Риемер заставил их немного подождать, прежде чем наконец вошёл и коротко, но тепло поздоровался.

Стул за столом протяжно скрипнул под весом кардинала. Де Риемер любил хорошую еду и доброе вино — это было заметно.

С несвойственной ему внутренней тревогой Корсетти ждал, пока кардинал бегло просмотрит бумаги на столе и вопросительно взглянет на него.

— Ваше Преосвященство, прежде чем перейти к сегодняшней повестке, мы хотели бы показать вам нечто, что считаем важным.

Не дожидаясь ответа де Риемера, Корсетти потянулся к портфелю — и заметил, что рука его слегка дрожит.

Почему эти письма так его тревожат? Конгрегация постоянно получала подобное — жалобы, доносы, указания на якобы неправомерное поведение духовных лиц. Почти всегда безосновательные. И почти всегда отправители подписывались примерно так же.

Но они не ставили такую фразу последней строкой своих писем.

— Вот письма, поступившие к нам в последнее время, — сказал Корсетти, поднявшись и передав стопку через стол. — Все они касаются одной темы, Ваше Преосвященство. Речь идёт о странном поведении приходских священников — как правило, молодых, только что вступивших в должность. Примечательно сходство: в каждом письме говорится о «модернизации» церкви, которой якобы добиваются эти пастыри.

Корсетти спохватился, что всё ещё стоит, и поспешно сел. Он наблюдал, как кардинал перелистывает страницы одну за другой — и после каждой кивает, словно читает именно то, чего и ожидал.

— Удивительно, как порой совпадают события, — произнёс де Риемер, откладывая бумаги и складывая руки на внушительном животе — это далось ему с некоторым трудом.

На мгновение его взгляд затуманился, словно кардинал ненадолго ушёл в себя. Потом он снова посмотрел на Корсетти — открыто, с пониманием.

— И всё же нет. Ведь это лишний раз показывает нам: Господь всегда наблюдает за нами и направляет наши судьбы.

В карих глазах де Риемера Корсетти увидел то снисходительное выражение, с каким смотрят на ребёнка, задавшего вопрос, ответа на который ему пока не понять.

— Вчера вечером у меня состоялся обстоятельный разговор с архиепископом Эррерой, — продолжил кардинал.

Корсетти кивнул. Он знал архиепископа Сантьяго и был осведомлён о том, что тот сейчас в Риме. Почти девяносто процентов из более чем десяти миллионов жителей Чили были католиками. Церковь оказывала колоссальное влияние на уклад жизни и на политику страны, а потому ответственность духовенства была соответствующей.

— Архиепископ выразил серьёзную обеспокоенность по поводу некоторых молодых священников в Чили, которые проповедуют реформы и призывают паству к переосмыслению устоев. Он также упомянул, что наслышан о схожих случаях из других стран Латинской Америки.

Кардинал выдержал короткую паузу — быть может, давая Корсетти возможность высказаться. Но тот молчал. Он лишь чувствовал, как пульс становится тяжелее, настойчивее.

Значит, предчувствие не обмануло. В церкви происходит нечто опасное.

— Монсеньор, я хочу, чтобы вы занялись этим делом. Побеседуйте с архиепископом. Разберитесь с письмами. При необходимости вызовите соответствующих представителей духовенства. Но прошу вас — действуйте осмотрительно. Я не желаю охоты на ведьм. Однако и мне эта череда схожих происшествий представляется, по меньшей мере, странной. Я доложу обо всём Святому Отцу.

Совещание завершилось меньше чем через час.

Корсетти вернулся к себе, оставил документы на столе и подошёл к окну. Он смотрел на улицу, не замечая ничего по ту сторону стекла. Мысли кружились вокруг писем и того гнетущего ощущения, что не отпускало его с самого утра.

«Господь наблюдает за нами и направляет нашу судьбу», — сказал кардинал.

Корсетти тоже доверял воле Бога — прислушиваясь к внутреннему голосу. К тому голосу, которому не нужны слова, чтобы выразить себя. К тому, о котором Корсетти знал твёрдо: это был его собственный голос.

Он резко отвернулся от окна и вышел из кабинета. Прогулка по Ватиканским садам должна была помочь.

Он шёл среди пышных клумб и ухоженных пальм, и мысли постепенно обретали порядок. Прежде всего — поговорить с архиепископом Эррерой: тот оставался в Риме лишь два дня. Затем — письма. Если среди отправителей окажутся священнослужители, нужно установить с ними контакт напрямую. Официальные запросы Конгрегации в адрес взволнованных прихожан выглядели бы как заранее вынесенный приговор — этого Корсетти хотел избежать любой ценой. Как бы ни обернулось расследование, речь шла о людях, посвятивших себя Богу. И эти люди имели право на защиту церкви до тех пор, пока им не будут доказаны серьёзные проступки.

В который раз он сожалел, что служит в такой институции, как Конгрегация по делам веры.

Он никогда не считал себя «стражем веры» — как нередко именовали членов Конгрегации. Свой долг он видел иначе: понимать человеческие слабости, помогать пастырям, сбившимся с пути. Опыт подсказывал, что чуткая, сострадательная беседа почти всегда оказывалась действеннее любых мер. За всё время его службы лишь однажды взгляды и поступки священника разошлись с основами вероучения настолько, что тот не мог больше исполнять свою должность.

И всё же что-то внутри неотступно нашёптывало: нелёгкие времена ещё впереди.

Господь наблюдает за нами и направляет нашу судьбу.

Корсетти знал, что это так. И эта уверенность, вопреки всем предчувствиям, давала ему силы.

Он миновал Кампо Санто Теутонико, оставил позади ризницу собора Святого Петра, гостевой дом Апостольского престола, несколько служебных построек. Прошёл Ватиканский вокзал и дворец губернатора и стал подниматься по крутой дорожке на Ватиканский холм — туда, где раскинулись художественные сады и аллеи гербов.

Узкая извилистая тропинка вилась вдоль Леонинской городской стены; в северо-западной её башне располагалось Радио Ватикана. Именно здесь Корсетти увидел идущего навстречу совсем молодого епископа. Тот улыбался ещё издалека — метров за двадцать, — словно заранее радовался встрече. Корсетти узнал это лицо, но никак не мог вспомнить, где видел его прежде. Прежде чем память успела подсказать ответ, они уже поравнялись, и Корсетти кивнул:

— Доброе утро, ваше Преосвященство.

— Доброе утро, монсеньор Корсетти. — Голос у епископа был мягкий, приятный. — Как я рад встретить вас в такой чудесный день. Могу ли я составить вам компанию на части прогулки?

Это удивило его.

Откуда этот епископ знает его имя? Где они встречались? Почему он хочет присоединиться?

Что-то внутри шепнуло: осторожно. Но Корсетти — вопреки своему обыкновению — отмахнулся от этого чувства. Перед ним стоял епископ Курии.

— С удовольствием, ваше Преосвященство, — ответил он после едва заметной паузы и жестом пригласил спутника следовать рядом. Епископ развернулся, и они пошли вместе.

Некоторое время шли молча. Наконец Корсетти взглянул на спутника:

— Простите, ваше Преосвященство, я несколько озадачен. Я…

— Вы удивлены, что я вас знаю? — с улыбкой перебил его епископ. — Монсеньор, мы однажды беседовали о финансовом управлении Конгрегации по делам веры. Это было довольно давно — ещё до моей епископской хиротонии. Неудивительно, что вы меня не помните: подобные беседы редко западают в память. Меня зовут Денгельман.

Корсетти попытался восстановить в памяти тот разговор — да, что-то подобное было. Однако лицо и имя с трудом укладывались в один образ. Он виновато повёл плечами:

— У меня скверная память на лица, ваше Преосвященство. Цифры и факты я помню хорошо, а вот лица…

Епископ Денгельман понимающе кивнул:

— В вашей работе факты, разумеется, важнее лиц. Впрочем, в моей — пожалуй, тоже. Но природный интерес к людям не позволяет мне забыть никого, с кем я хоть раз имел дело.

Корсетти невольно задумался: не прозвучало ли в этих словах скрытого упрёка — будто он сам людьми не интересуется? День выдавался странный.

— Недавно у меня состоялась обстоятельная беседа с его Эминенцией кардиналом де Риемером, — сменил тему епископ — к явному облегчению Корсетти. — Я интересуюсь не только финансами, понимаете. Дела Конгрегации по вопросам веры — одни из важнейших в Курии, и, когда позволяет время, я внимательно слежу за её работой.

Разговор становился всё более странным.

Чего добивается этот епископ? Казалось, его слова служат какой-то прелюдией — подготовкой к расспросу. Но к какому? Какой интерес может быть у куриального финансиста к делам Конгрегации по вопросам веры?

Может, он просто взвинчен из-за писем и доклада архиепископа Эрреры — и воображает то, чего нет? Паранойя, не иначе.

И всё же было не по себе.

— Что ж, монсеньор, здесь я вынужден с вами расстаться, — произнёс епископ Денгельман, остановившись у развилки. Он указал на тропинку, уходившую в сторону — туда, где между аккуратно подстриженными живыми изгородями просматривались административные здания. — Благодарю за приятную беседу. Надеюсь, скоро найдётся случай прогуляться снова. Я был бы очень рад.

— Радость будет взаимной, ваше Преосвященство, — ответил Корсетти — удивлённый и одновременно невольно облегчённый столь внезапным окончанием разговора.

Епископ ещё раз кивнул ему и зашагал прочь. Через несколько секунд зелёная листва поглотила его.

Корсетти ещё мгновение смотрел на кусты, сомкнувшиеся там, где исчез Денгельман, — и покачал головой.

Паранойя. Очевидная паранойя.

Епископ Денгельман просто хотел немного поговорить. Из простой вежливости поинтересовался делами Конгрегации — и всё. А собеседник он, надо признать, неплохой — этот необыкновенно молодой епископ. Корсетти дал себе слово когда-нибудь и впрямь повторить эту прогулку — и на этот раз проявить больше интереса к его работе.

Глава 28.

14 февраля 1970 года — Варшава.

Священник Лешек Карницкий поочерёдно смотрел в лица семерых молодых людей — таких же пастырей, как он сам, — которые разместились вокруг большого круглого стола в душной боковой комнатке одного из кафе.

— Я понимаю ваши опасения, — начал он. — Но мы ничего не добьёмся, если будем прятаться. Лишь тот, кто говорит открыто, способен донести свою мысль до других.

Он обвёл взглядом лица за столом и продолжил — тихо, но твёрдо:

— А наш посыл таков: Бог не закован в правила, выработанные людьми иной эпохи — с их ограниченным кругозором и презрением к человеку. Не может быть угодно Богу, чтобы догматы почитались незыблемой истиной, способной лишь подчинять и угнетать. Бог — это Любовь. А Любовь — это понимание. Вот наш посыл. Наша католическая церковь — это церковь понимания. Церковь для людей.

Глава 29.

17 февраля 1970 года — пригород Мадрида.

Священник Гиль-Роблес завершил проповедь — спокойно, почти вполголоса:

— Именно поэтому я выступаю за католическую церковь для людей. За церковь, которая не станет мучить тех, чьей любви она взыскует. За церковь, которая облегчает страдание — и даёт людям возможность, если в том будет нужда, самим позаботиться о том, чтобы не рожать детей, которых они не в силах прокормить.

Глава 30.

18 февраля 1970 года — Энна, Сицилия.

Прихожане расходились неспешно — как каждое воскресенье после службы, прощаясь с пастырем у паперти. Священник стоял на ступенях церкви и пожимал руки, обменивался негромкими словами. Но один человек не уходил.

Даниеле — фермер лет пятидесяти — переступал с ноги на ногу чуть поодаль, нервно и виновато, точно школьник, которого вот-вот призовут к ответу.

Когда последняя семья откланялась, священник повернулся к нему.

— Сын мой, скажи мне: почему ты не подходишь к причастию?

Глаза Даниеле расширились.

— Но вы же знаете… — он смущённо опустил взгляд. — Я ведь разведён.

Священник покачал головой и мягко положил руку ему на плечо.

— В моей церкви никто не лишит тебя причастия. Ступай домой — и жди следующей службы с радостью. В следующий раз я расскажу вам всем больше о моей церкви.

Глава 31.

1 марта 1970 года — Кимберли.

Прошло почти три недели с того странного дня. С той беседы с Куртом Шоллером, которая оставила в душе Эвелин такие глубокие борозды. Его руки на её плечах — их мягкое, почти невесомое давление — она ощущала снова и снова, стоило лишь закрыть глаза. Это повторялось каждый день.