Улыбка медленно вернулась на его лицо.

— Разве это не гениально в своей простоте? Никто не пострадает — а я могу быть уверен, что вы будете вести себя именно так, как я требую. Ну, что скажете? По-вашему, это ум безумца?

Глава 25.

24 августа 1969 года — Ватикан.

Прошло чуть более пятидесяти восьми часов с того момента, как кардинал-камерленго вместе с субститутом Государственного секретариата затворил двери Сикстинской капеллы, — и над её крышей поднялся белый дым.

Всего пять туров голосования. У католической церкви появился новый Папа.

Для своего понтификата он избрал имя Клеменс XVI — и для посвящённых это стало недвусмысленным знаком: курс предшественника будет продолжен.

В миру его звали Эрнесто Бертулли. До смерти Клеменса XV он возглавлял только что учреждённое Ватиканское финансовое надзорное ведомство и был непосредственным начальником Юргена Денгельмана.

Кардиналы, прежде занимавшие руководящие посты в различных Конгрегациях и Папских советах, но не числившиеся в друзьях Бертулли, оказались в меньшинстве — и были вынуждены склонить голову перед волей большинства.

Уже через несколько дней после восшествия Клеменса XVI на престол состоялась приватная беседа, в ходе которой понтифик сообщил Юргену: в скором времени тот будет рукоположен в епископы и назначен заместителем главы финансового ведомства.

Когда Юрген затворил за собой дверь папских покоев, его захлестнула волна счастья такой силы, что он едва не остановился прямо в коридоре.

Вскоре он станет одним из самых молодых епископов католической церкви. Двадцать один год спустя после своего основания Братство Симонитов — его, Юргена Денгельмана, стараниями — вплотную приблизилось к дверям верхнего этажа самой могущественной организации в мире.

Глава 26.

11 февраля 1970 года — Кимберли.

Фридрих стоял в тени актового зала и в который раз бросил взгляд на циферблат наручных часов.

Четыре минуты десятого.

Среди вещей, которые он ненавидел сильнее всего на свете, непунктуальность занимала одно из первых мест — неизменно и бесспорно. Накануне вечером он совершенно недвусмысленно предупредил госпожу Мюллер: мальчики должны быть готовы к походу к девяти. Ровно к девяти.

Он уже собрался с раздражением идти выяснять, куда они запропастились, — как бывшая учительница буквально вытолкнула его сыновей на веранду.

Оба были облачены в короткие шорты цвета хаки и рубашки с наплечниками. На мгновение Фридриху почудилось, что перед ним — призрак собственного детства: точь-в-точь такую форму он сам носил когда-то в интернате.

За плечами у мальчишек висели рюкзаки, туго набитые дорожным провиантом заботливыми руками няни.

Герман — Фридрих отметил это с нескрываемым удовлетворением — выглядел как настоящий маленький солдат. В свои одиннадцать лет сын уже отличался крепким, ладным телосложением.

Младший, Франц, рядом с ним казался совсем щуплым: узкие плечи прогибались под тяжестью рюкзака так, что, казалось, ещё немного — и мальчик опрокинется навзничь.

В этом ребёнке Фридрих без труда различал черты Эвелин. Детское лицо виделось ему лишь маской — с каждым годом всё более прозрачной, всё отчётливее открывающей материнские черты, что таились за ней.

Тебя мы тоже ещё выстроим, сынок, — подумал он, с улыбкой направляясь к мальчикам.

— Ну что, готовы к небольшому походу?

— Да, готовы! — тотчас откликнулся Герман и одним прыжком — рюкзак за спиной — соскочил с веранды прямо на пыльную землю. Было очевидно: он ждал этого дня с нетерпением.

Франц возился с лямками и пробормотал, не поднимая глаз:

— Я… наверное, да. Но рюкзак такой тяжёлый. Обязательно всё это нести с собой? Я не смогу.

Фридрих приобнял Германа за плечи, а на Франца, который всё ещё топтался на веранде с недовольно поджатыми губами, взглянул без тени снисхождения.

— Хватит ныть, как девочка. Тебе и без того слишком многое позволяют. Тебе почти десять лет — пора понять: жизнь мужчины состоит не только из глупых забав. Я жду, что ты возьмёшь себя в руки. Бери пример с брата.

— Но Герман старше и гораздо крупнее меня. И вообще, мне только восемь! Это нечестно.

В голосе его звучали слёзы, и Фридрих почувствовал, как внутри закипает злость. Он повысил голос:

— Жизнь не бывает честной, Франц. Чем раньше ты это усвоишь, тем лучше для тебя самого. И больше я ничего подобного слушать не намерен. Пошли.

Он повернулся и подтолкнул Германа к выходу. У порога актового зала присел на нижнюю ступеньку, дождался, пока Франц догонит их, потом хлопнул в ладоши и оглядел обоих сыновей.

— Итак. Мы идём к бывшему интернату — пешком, тут недалеко. Вы знаете, что в детстве я учился именно там. Теперь это место служит лагерем нашей охраны. Герман скоро начнёт там регулярные тренировки: его научат боевым приёмам и обращению с оружием. Твоя очередь, Франц, придёт через два-три года. Будет трудно — не стану скрывать. Но то, что вы там получите, останется с вами на всю жизнь. Настоящий мужчина обязан уметь защитить себя.

— Но мама говорит, оружие — это плохо! Что оружие создано, чтобы убивать людей! — возразил Франц.

— Твоя мама — женщина, Франц. А женщины в этом ничего не смыслят. Всё, идём.

Он поднялся и зашагал вперёд, не оглянувшись ни разу.

Поэтому он не увидел Эвелин — она стояла у окна первого этажа, прижав ладонь к стеклу, словно надеялась почувствовать сквозь холодную преграду тепло собственных детей. Она смотрела им вслед, пока маленькая процессия не скрылась за зданием для персонала: Герман — широким шагом рядом с отцом, Франц — чуть поодаль, согнувшийся под тяжестью рюкзака.

Уже за постройками Герман повернул голову к отцу:

— Папа, а почему мы не можем больше времени проводить с мамой?

Фридрих мельком оглянулся. Франц брёл, согнувшись почти пополам, уставившись в землю; на каждом шагу он ударял носком башмака по комкам песка, разбивая их в мелкие пыльные облачка. Судя по всему, он был слишком поглощён этим занятием, чтобы прислушиваться к чужим разговорам.

Фридрих склонился к Герману и произнёс почти шёпотом:

— Твоя мама больна. Она непредсказуема. Ты ведь помнишь, что случилось с Йоссом — она убила его без капли жалости. Взяла кочергу и пронзила ни в чём не повинное животное. Я думаю о том, что будет, если это снова найдёт на неё — а вы окажетесь рядом. Она не виновата, но я не могу так рисковать.

Герман помолчал, потом покачал головой:

— Но когда мы с ней, она всегда такая добрая. Мне совсем не кажется, что она больна.

— Вот в этом-то и есть самое страшное. Если бы я раньше понимал, что с ней происходит, Йосс был бы жив. Бедная собака…

— Но мы скучаем по маме.

Фридрих резко остановился.

Он схватил Германа обеими руками за плечи и встряхнул — резко, без предупреждения:

— Она убийца собак. Она больна — ты понял меня?

Герман округлил глаза. Франц замер в нескольких шагах позади и испуганно уставился на отца.

Фридрих тут же ослабил хватку, неловко разгладил смятую рубашку сына и добавил значительно тише:

— Она вам во вред.

После этого он двинулся дальше, не произнося больше ни слова.

Остаток пути прошёл почти в полном молчании. Фридрих пару раз пробовал обращать внимание мальчиков на редкие кустарники или мелькавших в зарослях животных, но в ответ получал лишь вялые кивки — и вскоре оставил эти попытки.

Дважды им пришлось останавливаться: Франц объявлял, что идти больше не в состоянии. В первый раз отец взял себя в руки и принялся объяснять, что человек, не умеющий превозмогать трудности, обречён всю жизнь бежать от любой неприятности.

Когда пришлось останавливаться во второй раз, Франц заплакал.

Фридрих смерил его презрительным взглядом, процедил сквозь зубы слово «слабак» и через несколько минут двинулся дальше — не оглянувшись, не проверив, поспевает ли за ним младший сын.

Примерно через полчаса впереди показался бывший интернат. До здания оставалось около двухсот метров, когда из кустов внезапно шагнул человек в чёрной форме и встал у них на пути, держа наготове автомат.

Узнав Фридриха, он мгновенно опустил оружие.

— Прошу прощения, господин фон Кайпен. Не сразу вас узнал.

Фридрих рассмеялся и качнул головой:

— Всё в порядке. Вы просто добросовестно несёте службу — и мне нравится ваша бдительность. Так держать. Только, прошу вас, не вздумайте в нас стрелять…

Он с гордостью обернулся к сыновьям:

— Видите? Вокруг здания стоят часовые — днём и ночью. Чужому сюда не проникнуть.

Герман некоторое время внимательно разглядывал часового, затем слегка наклонил голову:

— А что они охраняют?

Какой аналитический ум, — с тихой гордостью отметил про себя Фридрих. Ничего не принимает на веру, всё проверяет, задаёт вопросы. Мой сын. Он станет достойным вождём Братства.

— Они ничего конкретно не охраняют, сынок. Просто тренируются — чтобы в нужный момент быть готовыми защитить нас.

По лицу Германа было видно: ответ его не убедил. Но мальчик был достаточно умён, чтобы не спорить.

В лагере их встретил один из людей, которых Барион прислал из Боливии, — командир пока ещё немногочисленного отряда: жилистый, темноволосый мужчина с острым, цепким взглядом. Он приветствовал Фридриха по-военному чётко и представился как полковник Вольф. Несмотря на южное происхождение, говорил он по-немецки безупречно, и всё его существо источало немецкую точность.

Вольф провёл их внутрь, в бывшие классные комнаты.

С последнего визита Фридриха минуло четыре недели, и перемены бросались в глаза. В холле выстроились шкафы, перевезённые из бывших спален; на дверцах каждого висели увесистые замки. Не оружие ли хранят здесь, прямо на виду? — мелькнула мысль, и Фридрих решил при случае непременно спросить об этом.

Один из классов на первом этаже превратился в подобие конференц-зала. Несколько школьных парт сдвинули в большой прямоугольник, вокруг расставили деревянные стулья.

Над импровизированным столом с потолка был раскинут зелёный парашют — его полотнища спускались вдоль стен, превращая комнату в нечто среднее между штабной палаткой и пещерой.

У дальней стены выстроились в ряд тёмно-коричневые деревянные ящики. Один был открыт: внутри Фридрих разглядел туго скатанные рулоны — по всей видимости, карты.

Пока мужчины устраивались за столом, мальчики сбросили рюкзаки и принялись бродить по комнате с широко раскрытыми глазами. Фридрих остановил их взглядом и поднял руку:

— Только ничего не трогать. Ясно?

Оба послушно кивнули и задрали головы к парашюту. Фридрих повернулся к полковнику:

— Кремер сказал мне, что через два дня из Германии прибудут тридцать пять человек. Размещение готово?

— Комнаты приведены в порядок. Расписание на первые недели уже составлено. Надеюсь, физическая форма у людей подходящая — программа у нас жёсткая.

— Расскажите подробнее.

— Начнём с общей физической подготовки. Затем — основной курс: рукопашный бой, взрывное дело, обращение с оружием. Научатся терпеть боль. И убивать без шума.

Фридрих кивнул.

— А если кто-то не выдержит нагрузок?

— Такого не бывает. Все прошли медицинский отбор. Физически они пригодны. Остальному научим — так или иначе.

— А если кто-то категорически откажется?

Полковник Вольф бросил быстрый взгляд в сторону мальчиков:

— Быть может, вашим сыновьям стоит немного подышать свежим воздухом? Пока остальные ещё не прибыли, территория в их распоряжении.

Герман вопросительно посмотрел на отца. Тот кивнул — и мальчик потянул Франца за собой на улицу.

Убедившись, что дети вне слышимости, Вольф откинулся на спинку стула.

— Эти люди сделали свой выбор осознанно и знают, на что идут. Господин Кремер позаботился о том, чтобы их семьи — у кого они есть — были убеждены: мужчины записались во Французский иностранный легион. Легион воюет по всему свету — это всем известно. Если же кто-то передумает уже здесь, его родственники получат письмо от Легиона. С чёрной рамкой. Скорбное письмо… Для Легиона — дело обычное.

— Отлично, — произнёс Фридрих с удовлетворением.

Именно это он и хотел услышать. Тут взгляд его упал на шкафы у входа, и давешняя мысль всплыла снова:

— Скажите, а что хранится в этих шкафах?

Полковник хитро улыбнулся:

— А как вы думаете?

Фридрих слегка удивился встречному вопросу, но поддержал игру:

— Судя по замкам — оружие.

Улыбка Вольфа стала шире:

— Шкафы пусты. Конечно, вероятность того, что кто-то решится штурмовать лагерь, невелика — но осторожность не помешает. При нападении противник первым делом бросится к шкафам. Это даст нам лишние минуты.

Нападение на лагерь — вещь немыслимая, — думал Фридрих, — но люди, готовые к любому повороту событий, заслуживают уважения.

Покинули лагерь они иным путём — не тем, которым пришли. Фридрих намеренно выбрал маршрут в обход, километров десять по африканской земле.

Когда спустя час ходьбы Франц без сил опустился прямо в пыль и разрыдался, Фридрих сдался — и объявил привал.

Жуя кусок колбасы из рюкзака Германа, он думал о том, что прогулка с сыновьями оказалась хорошей мыслью и что стоит сделать её доброй традицией.

Францу давно пора было стать крепче.

И в этот самый момент воспоминание о Йоссе вонзилось в грудь — как стрела, пущенная в упор.

Взгляд Эвелин ещё долго оставался прикованным к тому углу, за которым исчез Франц.

Внутри разливалась пустота — не острая, не кричащая, а тихая, как вода, заполняющая трещины в камне: ощущение, будто тело её — только оболочка, а за ней — глухая стена. Она тосковала, не зная, по чему именно.

Песчаный двор, здания по его периметру, даже комната у неё за спиной — всё казалось знакомым местом, в которое она вернулась после долгого отсутствия, только чтобы обнаружить: всё изменилось, и ничто больше не напоминает о том, что было прежде.