— Однако прежде чем оно состоится, я хотел бы зачитать кое-что, что, смею полагать, представит для всех членов совета живейший интерес.

Глассманнс извлёк из внутреннего кармана пиджака сложенный лист, развернул его, водрузил на нос очки и начал читать:

«Глубокоуважаемый господин профессор Глассманнс,

обращаюсь к вам с просьбой огласить это письмо совету симонитов. Члены имеют право знать его содержание.

Считаю своим долгом сообщить вам, что S1 близок к тому, чтобы сформировать отряд наёмников, которым по его единоличному приказу будут исполняться заказы на убийство людей, признанных им лично помехой для братства. Я допускаю, что в будущем подобная необходимость может возникнуть, — однако отряд, подчинённый лишь одному человеку и действующий по его единоличному усмотрению, я считаю опасным в высшей степени…

Теперь, когда Совет осведомлён, я надеюсь, что применение этого отряда впредь будет происходить исключительно с его согласия.

Доктор Вернер Фисслер»

Когда Глассманнс опустил бумагу, все взгляды обратились к Фридриху.

— Вам есть что сказать нам, господин фон Кайпен?

Торжество открыто сверкало в глазах старика.

Мысли Фридриха двигались с бешеной скоростью — но холодно, чётко, как шестерни отлаженного механизма. Ему понадобилось лишь несколько секунд, чтобы понять: мнимую победу Глассманнса можно превратить в его сокрушительное поражение. Более того — этот момент можно использовать, чтобы раз и навсегда объяснить всем присутствующим, кто является единоличным главой Братства.

Фридрих медленно обвёл взглядом стол — слева направо — и чуть заметно кивнул своим людям: Крёмеру, Шоллеру, Хансу. Затем подался вперёд и позволил себе улыбнуться.

— Да, господин профессор. Есть.

Он выдержал паузу.

— Всё, что написал доктор Фисслер, — правда. Почти всё. В одном небольшом пункте мне придётся его поправить. Я не собираюсь формировать этот отряд — я его уже сформировал. Люди готовы к действию. Они могут нанести удар в любой момент, в любой точке мира.

Он выпрямился.

— А теперь, уважаемые члены Совета, прошу выслушать меня внимательно — ибо то, что я скажу, может иметь для каждого из вас вполне непосредственное значение. Много лет назад я согласился на создание этого Совета, потому что нахожу полезным слышать разные точки зрения по ключевым вопросам. Но ни разу — ни на единое мгновение — я не допускал мысли, что мои решения могут быть поставлены Советом под сомнение или — тем более — отменены им. У вас есть право голоса, и я его сохраняю за вами — до тех пор, пока ваши доводы способны меня убедить. Так было всегда. Так будет и впредь.

Голос его стал тише — и от этого весомее.

— Если же кто-то из вас полагает, что не сможет жить с подобным положением дел, — это вполне устранимо. Как я уже сказал: в любой момент, в любой точке мира. Надеюсь ради вас, что мы хорошо поняли друг друга. И повторяю в последний раз: дальнейшего обсуждения не будет.

Он помолчал, давая словам осесть, и поочерёдно встретился взглядом с каждым из присутствующих.

— Переходим к голосованию. Кто согласен с мнением профессора Глассманнса и считает, что нам следует немедленно поставить существование Братства на кон — ради удовлетворения честолюбия одного человека и без единого шанса на успех, — прошу поднять руку.

Никто не шелохнулся.

Даже сам Глассманнс не поднял руки за собственное предложение.

Фридрих кивнул.

— Контрольное голосование. Кто считает — как и я, — что для активных действий ещё не пришло время: поднимите руку.

Руки поднялись все, кроме одной.

— Таким образом, фиксирую: предложение профессора Глассманнса отклонено единогласно при одном воздержавшемся.

Он застегнул пиджак и окинул зал ровным, непроницаемым взглядом.

— Заседание закрыто.

Глава 23.

8 августа 1969 года — Рим.

Когда молодая женщина поставила перед ним эспрессо, Юрген задержал взгляд на её декольте чуть дольше, чем следовало бы. Она это заметила — щёки слегка порозовели — и тут же отвернулась, покачав головой, растворившись в полутени маленького кафе.

Как же изменились времена. Даже священник теперь открыто пялится женщине в вырез. И это в дни траура по Папе.

Юрген мысленно выругался и упрекнул себя в непрофессионализме. Сколько бы лет он ни носил рясу, взгляд всё равно раз за разом останавливался на женских изгибах — рефлекс, неподвластный никакому актёрскому мастерству, упрямо отстаивавший своё право на существование и рождённый из вполне мирских глубин.

Он опустил в маленькую чашку два куска сахара. Чёрная поверхность кофе не сумела поглотить белые кубики целиком — они проступали сквозь неё, как айсберги. Юрген рассеянно размешал и сделал осторожный глоток.

Затем откинулся на спинку стула и стал наблюдать за жизнью площади, у самого края которой примостился его столик. Жара стояла убийственная, и он был рад, что удалось занять место в тени.

Мимо почти строем тащилась группа азиатских туристов — за женщиной-гидом, неустанно размахивавшей над головой ярким флажком на палке, словно маяком среди каменного моря. На шее у каждого болтался как минимум один фотоаппарат, а у некоторых ремни сразу от двух или трёх аппаратов были перепутаны в причудливое подобие клубка синтетических червей на груди.

— Доброе утро.

Юрген обернулся — и встретился с серьёзным лицом под короткими светлыми волосами. Он натянуто улыбнулся и протянул руку через стол:

— Привет, Гвидо. Ты, как всегда, пунктуален.

Связной придвинул себе стул и сел. Серьёзное выражение никуда не делось.

— Странное зрелище — видеть, как спустя всего пару дней после смерти Папы священник сидит в кафе и улыбается.

В этот утренний час Юрген во второй раз был вынужден признать свою ошибку. Надо быть осторожнее. Улыбка тут же угасла.

— Ты прав. Прости.

Гвидо не стал реагировать на извинение.

— Давай перейдём к делу. Зачем ты хотел встретиться?

Проклятый Крёмер, — мелькнуло у Юргена, — навязал мне этого надменного типа, едва я появился в Риме.

— Чтобы обсудить новую ситуацию, возникшую после смерти Папы, — ответил он вслух.

Собеседник вскинул бровь.

— Почему ситуация должна измениться с приходом нового Папы?

Так же бессознательно, как минутой раньше взгляд Юргена притягивался к вырезу официантки, рука его под столом медленно сжалась в кулак, а в голосе прорезалась сдержанная агрессия.

— Охотно объясню. Клеменс XV учредил ведомство, в котором я служу, вопреки сопротивлению множества кардиналов. Почти никто из этих господ не желает, чтобы кто-то проверял финансы их департаментов. Сейчас негласно обсуждаются две кандидатуры на преемника. Первый — президент Папского Совета «Cor Unum», кардинал Симоне Бенигни. Второй — кардинал Фернандо Ребантос, префект Конгрегации евангелизации народов. Португалец.

Юрген сделал паузу, давая словам осесть.

— Оба — убеждённые противники финансового контроля. По мнению кардинала Френтцена, если к власти придёт кто-либо из них, наше ведомство расформируют. В курии нас и без того не жалуют. Мои карьерные перспективы стремительно тускнеют, а вместе с ними — и всё, что мы строили здесь годами. Достаточно ли этого для обоснования моих опасений?

Прежде чем Гвидо успел ответить, официантка снова появилась у их столика. Она окинула похотливого священника долгим презрительным взглядом — и лишь после этого обратилась к новому гостю, приняв его заказ.

Когда они снова остались вдвоём, Гвидо наклонился вперёд. Говорил он так тихо, что Юрген едва его слышал:

— Дело не в том, достаточно ли мне твоих объяснений. S1 ждёт от каждого, что тот будет использовать любую возможность для продвижения к цели. Ты, несомненно, продвинулся дальше всех — но считать, что теперь можно почивать на лаврах, есть заблуждение. От тебя ожидают умения приспосабливаться к любой ситуации и принимать необходимые меры для укрепления своей позиции. Ты думаешь, что знаешь, кто станет Папой? Прекрасно. Почему же ты сидишь здесь и ноешь, а не действуешь?

— Может, заодно подскажешь — что именно делать? — раздражённо бросил Денгельман.

Гвидо обхватил ладонями чашку, осушил её одним глотком, затем неторопливо встал и холодно посмотрел на Юргена сверху вниз:

— Нет. Но при желании я с удовольствием переадресую этот вопрос S1.

Юрген изо всех сил боролся с собой. Желание ударить это самодовольное лицо сделалось почти нестерпимым. Когда он заговорил, голос его звучал так, словно каждое слово давалось ценой физического усилия:

— Нет. — Короткая пауза. И тише, почти себе под нос: — Когда-нибудь, Гвидо. Когда-нибудь…

Связной несколько секунд безучастно смотрел ему в глаза — без интереса, без страха, без малейшей тени беспокойства.

— Я не бью попов, — произнёс он наконец. — Счёт можешь оплатить из кружки для пожертвований.

С этими словами он ушёл — оставив за собой мужчину в чёрном, которому казалось, что он вот-вот захлебнётся собственной яростью.

Глава 24.

8 августа 1969 года — Кимберли.

Доктор Фисслер сидел в том же кресле, что и тем вечером, когда у него с Фридрихом вспыхнула ссора из-за отряда быстрого реагирования. В том самом кресле, где чуть позже Эвелин в смертельном страхе отбивалась от Йосса. На спинке до сих пор отчётливо темнела вмятина в обивке — след от кочерги, ставшей орудием гибели собаки.

Эвелин сидела напротив врача у холодного камина. Без огня очаг казался угрожающим — тёмная, хищно разинутая пасть. Дождь уныло барабанил в окно, и без того промозглое ощущение пустоты только сгущалось.

Она уже рассказала старику о том вечере — о невероятном приказе, который Фридрих отдал своей собаке.

— Ты должна уйти от него, Эвелин, — в который раз произнёс Фисслер.

Она опустила глаза и покачала головой:

— Я не могу, Вернер, и ты это знаешь. Куда мне идти? А мальчики? Он никогда не позволит мне забрать их.

— Ты не должна давать ему такой возможности. Собери детей и исчезни отсюда. Из Германии он вернётся не раньше сегодняшнего вечера — вы успеете уйти далеко. Я помогу. У меня ещё остались связи.

Она подняла голову. В глазах блестели слёзы, но взгляд был твёрдым. Только голос стал на полтона темнее — как небо перед грозой.

— Он найдёт меня, куда бы я ни сбежала. Ты сам знаешь, как разрослась их Братия. А если он узнает, что ты помог мне, — отомстит тебе. Нет. Я не стану бежать.

Врач шумно выдохнул и покачал головой.

— Если заседание в Ахене прошло так, как я думаю, он всё равно захочет меня убить. Я прожил своё и теряю немного. Но ты и дети — другое дело. Ты ведь знаешь: и мать его, и отец сошли с ума. Я всё чаще вижу у Фридриха признаки того, что он тоже постепенно теряет контроль над собой. Я не хочу, чтобы вы оставались рядом, когда это случится по-настоящему.

— Я останусь, — упрямо сказала она. — Я не верю, что…

— Что твой муж сойдёт с ума?

Голос прозвучал не из уст Фисслера.

Эвелин почувствовала, как что-то ледяное сжало ей грудь. Она резко обернулась — вместе с доктором, одновременно — и уставилась на Фридриха, стоявшего в дверях с широкой ухмылкой. Казалось, он нарочно медлит, смакуя их растерянность, прежде чем войти.

— Вот как! Старик-доктор и милая учительница. Сидят, плетут заговоры против безумного мужа. — Он прошёл мимо них и непринуждённо опустился в свободное кресло.

— Ты права, Эвелин. Я бы нашёл тебя везде. Но вы меня разочаровали. Неужели лучшее, на что вас хватило, — это сбежать? — В голосе не было злости. Только насмешка — лёгкая, почти светская. — Вам даже в голову не пришло, что куда проще было бы меня убить? На столь очевидное решение вас не хватило? Что ж, так и знал — сами вы ни на что не способны.

Он засмеялся, покачал головой и посмотрел на Эвелин.

Вернер прав, — пронеслось у неё. — В этих глазах действительно таится отблеск безумия.

Она смотрела ему прямо в глаза — и вдруг с удивлением обнаружила, что страха нет. Паники — нет. Только злость, плотная и вязкая, обвивала горло и мешала дышать. Может быть, это была ненависть. Она была уверена, что сможет лишь хрипнуть, если откроет рот, — но голос прозвучал твёрдо и холодно, как мартовский лёд:

— Напротив, Фридрих. Такая мысль мне приходила. Просто ты появился раньше, чем я успела высказать её Вернеру.

Лицо Фридриха изменилось мгновенно — будто кто-то одним движением смахнул с него маску. Наигранная весёлость исчезла. Краски исчезли. Осталось лишь восковое, застывшее выражение подлинного изумления.

— Мне нетрудно было бы убить вас обоих, — прошипел он. — Но я этого не сделаю.

Он резко поднялся и принялся расхаживать перед ними, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Скажу вам, что будет дальше. Ты, моя кровожадная супружница, отныне будешь видеть сыновей лишь раз в день. Слишком велик риск, что ты настроишь их против меня. Воспитанием займётся няня — я сам её подберу. Ну и, разумеется, я сам.

— Ты не смеешь… — начала Эвелин.

— Закрой рот, — прошипел Фридрих, — холодная стерва. Ты убила Йосса.

И тут она поняла: страх никуда не уходил — он лишь на время укрылся за тучей злости. Теперь он вернулся вместе с голосом мужа — острый, жалящий, знакомый.

— Если попробуешь возразить — не увидишь сыновей вовсе.

Он повернулся к доктору.

— Тебе же, дорогой Вернер, — спасибо. Твоё трогательное письмо окончательно расставило всё по местам между мной и Советом в Ахене. Члены Совета — нет, почти все члены — избрали поддержать руководство Симонитов. Полная победа. Видишь — мне совершенно не за что на тебя злиться. Ты мне очень помог. — Пауза. — Однако я не желаю, чтобы ты и впредь пытался вставлять палки в колёса. Поэтому тебя касается то же, что и мою дорогую супругу: встанешь у меня на пути — она больше не увидит детей. Ваши судьбы отныне связаны. Ведь именно этого вы и хотели, правда?