Arno Strobel

Magus – Die Bruderschaft

Арно Штробель

Магус. Братство

(первый роман в серии Ватикан-Триллер)

(2006)

Оглавление

Глава 01.

Глава 02.

Глава 03.

Глава 04.

Глава 05.

Глава 06.

Глава 07.

Глава 08.

Глава 09.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.

Глава 31.

Глава 32.

Глава 33.

Глава 34.

Глава 35.

Глава 36.

Глава 37.

Глава 38.

Глава 39.

Глава 40.

Глава 41.

Глава 42.

Глава 43.

Глава 44.

Глава 45.

Глава 46.

Глава 47.

Глава 48.

Глава 49.

Глава 50.

Глава 51.

Глава 52.

Глава 53.

Глава 54.

Глава 55.

Глава 56.

Глава 57.

Глава 58.

Глава 59.

Глава 60.

Глава 61.

Глава 01.

Habemus Papam (латинская формула, возвещающая о том, что избран новый Папа Римский)

Когда кардинал-диакон появился на лоджии ватиканской базилики, на лбу стрелка почти мгновенно выступили мелкие капли пота. Уже несколько часов он пролежал ничком на раскалённой черепице крыши колоннады, и вдруг лёгкий сентябрьский ветерок показался ему на несколько градусов холоднее — словно сама погода почуяла, что происходит.

Он шумно выдохнул и на миг зажмурился.

Пожалуйста, Боже, не допусти, чтобы это был он. Кто угодно — только не он.

Веки поднялись, отодвигая благотворную тьму, словно театральный занавес перед началом трагедии. Секунду-другую мир перед ним существовал в серо-белых тонах, затем взгляд прояснился. Слёзы нашли дорогу по щекам, но он едва замечал их. Ещё раз резко выдохнув, он решительно потянулся к оружию.

Ствол на сошках — словно угрожающий перст судьбы — качнулся вниз, когда он приподнял приклад и крепко прижал его к плечу. Колокол свинцового спокойствия опустился на него и накрыл с головой. Ропот тысяч голосов внизу, к которому он за долгие часы ожидания успел привыкнуть, внезапно смолк. Он не знал, действительно ли толпа затихла или просто гул больше не мог пробиться сквозь эту броню сосредоточенности. Впрочем, это уже не имело значения.

Расстояние между плечом и опорой, вокруг которой оружие вращается в шарнире, — это направляющая длина. Ошибка угла наведения возникает из движения плеча стрелка на единицу направляющей длины… Это вошло мне в плоть и кровь — так как твои лакеи вдалбливали мне это снова и снова. Ты бы мной гордился.

Сетка прицела белела на сильно увеличенном фрагменте наружной стены. Он отчётливо видел трещины, которыми была испещрена древняя кладка базилики, — глубокие морщины на лице столетий. Медленно, почти нежно, он повёл винтовку вправо. Вот фигура оказалась в перекрестье. Картинка ещё раз мелко дрогнула — и наконец замерла. Мышцы рук расслабились. Оружие не сдвинулось ни на миллиметр.

На страшную долю секунды ему почудилось, что глаза кардинала на улыбающемся лице смотрят прямо на него — через всё это расстояние, через оптику прицела, прямо в душу. Когда его эминенция шагнул к микрофону, голова вышла из перекрестья. Он немедленно поправил прицел.

Словно этим движением с него сорвали защитный колокол, в уши ворвался голос старика — он казался разлитым над всей площадью Святого Петра, звучащим отовсюду одновременно.

— Annuntio vobis gaudium magnum — Habemus Papam! Я возвещаю вам великую радость: у нас есть новый Папа.

— Имя, — прошептал он сквозь нарастающий рёв восторженной толпы. — Скажи наконец его имя.

Слова пролетали мимо, как вагоны бесконечного поезда, пока в сознание не врезалась одна-единственная, решающая информация.

Имя нового Папы.

Всё внутри него вздыбилось. Он едва удержался от того, чтобы вскочить и закричать над площадью во весь голос: «Вы безумцы! Вы не понимаете, что натворили!» Но это ничего бы не изменило. Он не добился бы ничего — так же, как не добивался ничего прежде.

Сейчас ты сидишь дома перед телевизором и видишь себя почти у цели своих мечтаний. Ваших мечтаний. Ещё не в цели — но уже совсем близко. А я…

Но на такие мысли времени больше не оставалось. Знакомое лицо — то самое, которое он так хорошо знал, — появилось рядом с кардиналом-диаконом. Ликование толпы нарастало, превращаясь в исступлённый рёв.

Не было времени ни на что. Момент настал.

Он отсёк всё лишнее — одним мысленным усилием, как острым клинком. Новоизбранный Папа с достоинством приблизился к микрофону, чтобы даровать народу апостольское благословение.

Перекрестье прицела точно легло на морщинистый лоб. Указательный палец согнулся, нащупал едва различимый спуск. Дыхание остановилось.

Одна жизнь против миллионов. О Боже — прости меня.

Короткий толчок отдачи качнул правое плечо. Белая фигура на лоджии обмякла — медленно, почти театрально, — словно марионетка, которой перерезали нити. За этим последовала бесконечная секунда абсолютной тишины. А потом над площадью Святого Петра пронёсся единый крик ужаса — тысячеголосый, раздирающий небо.

Он попал. И ни секунды не сомневался, что попал смертельно.

Небрежно оттолкнув оружие, он пополз к ближайшему каменному столбу и прислонился к нему спиной. Напряжение медленно вытекало из тела, как кровь из раны. Он уткнул лицо в сгиб руки, и тело сотрясло тяжёлыми, удушающими рыданиями.

Наконец-то они пришли.

Почти сверхчеловеческим усилием он отодвинул в сторону боль от содеянного. Когда по крыше колоннады к нему побежали люди с поднятыми автоматами, он поднял обе руки. Они не должны его застрелить. Важно — жизненно важно, — чтобы он остался жив.

Они выстроились в трёх метрах от него. Он смотрел в дула как минимум десяти стволов. Люди были в простых форменных куртках без знаков различия. La Vigilanza — ватиканский полицейский корпус, — всплыло в памяти.

Один из них властно махнул рукой и резко бросил что-то по-итальянски. Невысокий, жилистый, с ледяными голубыми глазами и толстыми венами, вздувавшимися на предплечьях под закатанными рукавами рубашки.

Он пожал плечами и покачал головой — дал понять, что не понимает.

Полицейский указал стволом на место прямо рядом с ним. Он понял и вытянулся на животе, широко раскинув руки над головой. Несколько пар рук грубо прошлись по его телу. Он снова крепко зажмурился.

Только бы не стреляли. Пожалуйста — только бы не застрелили.

Быстро приближающиеся шаги возвестили: полицейских становится больше. Сильные руки болезненно стиснули его и рывком поставили на ноги. Из окружавших лиц на него хлестала чистая, незамутнённая ненависть.

Вы ненавидите меня — и при этом не понимаете, от чего я вас уберёг. Да и как вам понять.

Старший полицейский снова рявкнул — хотя прекрасно знал, что тот не понимает ни слова. Двое мужчин встали по бокам и грубо потащили его вниз.

— Как вас зовут? Почему вы это сделали? Говорите же наконец!

Он сидел на стуле, стянутый по рукам и ногам пластиковыми стяжками. Обстановка комнаты была нищенской: один грубый деревянный стул у шаткого письменного стола, низкий металлический стеллаж у стены возле двери — и больше ничего. Через крошечное окошко сочилось совсем немного дневного света. Неоновая трубка на потолке заливала всё это убожество холодной, безжалостной яркостью.

Поначалу кабинет был набит взволнованно перекрикивающимися людьми, большинство — в форме итальянской полиции. Бесчисленные руки толкали его и били. Теперь, кроме него, в комнате оставались лишь четверо карабинеров и человек в мышино-сером костюме с чёрно-красным клетчатым галстуком. Этот человек говорил по-немецки безупречно, с лишь чуть слышным итальянским акцентом. До него донеслось, как кто-то из полицейских назвал его Росси.

Росси было около пятидесяти. Угловатое лицо под иссиня-чёрными кудрявыми волосами излучало жёсткость, в которой не было ни щели для жалости. Он наклонился так близко, что их разделяли считанные сантиметры. Изо рта тянуло холодным сигаретным дымом.

— Да откройте вы, чёрт возьми, наконец рот!

Нельзя терять самообладание.

— Мне нужно сначала поговорить с епископом Леонардо Корсетти. После этого я расскажу всё, что вы захотите знать.

Удар пришёлся точно в лицо — второй раз. От него лопнула нижняя губа. Росси зло отвернулся и бросил что-то карабинеру, форменная куртка которого туго натягивалась на громадном животе. Тот немедленно вышел. Росси снова приблизился к нему.

— Я бы с удовольствием проволок вас через всю площадь Святого Петра, — прошипел он. — Вы хоть представляете, что верующие снаружи сделали бы с вами? Ваш больной мозг способен хотя бы отдалённо осознать, что вы натворили с этими людьми? Что вы натворили со всеми нами, псих?!

— Он мёртв?

На этот раз — удар кулаком, и с такой силой, что он вместе со стулом опрокинулся назад. Ещё падая, он успел подумать, что тип сломал ему переносицу. Затылок грохнулся о деревянные доски пола. Тут же чья-то рука вцепилась в волосы и рывком приподняла голову. Чёрные глаза Росси снова оказались совсем рядом.

— Да, Папа Григорий XVII мёртв! — лицо Росси исказилось яростной гримасой. — Убит безумцем, не пробыв на Святом престоле и часа.

Голову отпустили — и она с глухим стуком снова ударилась о пол. Несколько секунд перед глазами плясали чёрные точки. Только не потерять сознание, — уговаривал он себя. Он попытался сосредоточиться на какой-нибудь точке на выбеленном потолке, лишь бы не соскользнуть в темноту обморока, но ослепительный неоновый свет заставил его закрыть глаза.

Мир стоял на краю пропасти и не подозревал об этом. Он не знал, достаточно ли того, что он сделал, чтобы отвести беду, — но он сделал всё, что мог. Казалось, будто с плеч сняли бесконечную тяжесть.

Он лежал неподвижно — может быть, это унимало пронзительную боль в голове. Его не трогали до тех пор, пока дверь снова не открылась. Кровь из сломанного носа затекла в уши, и он различал лишь невнятный говор. Двое мужчин рывком поставили стул на место. Толстый карабинер вернулся и тихо разговаривал с Росси; тот покачивал головой, будто не в силах поверить услышанному. Потом повернулся и с брезгливостью снова склонился над ним.

— Его превосходительство епископ Корсетти согласился поговорить с вами, — произнёс он. — Он будет здесь через несколько минут. Если бы это зависело от меня…

— Я должен говорить с ним наедине.

Рука, взметнувшаяся для нового удара, была схвачена сзади молодым полицейским. Росси резко развернулся и смерил его тяжёлым взглядом. Карабинер побледнел. По его молодому лицу было видно: он прекрасно понимал, чем рискует. И всё же он выдержал взгляд Росси и едва заметно покачал головой. Росси фыркнул и опустил руку.

Он благодарно взглянул на молодого человека, но тот резко отвернулся. Очевидно, он не желал принимать благодарность от человека, только что убившего новоизбранного Папу.

Следующие минуты Росси к нему не обращался. Он сидел спиной к нему на столе, уставившись в противоположную стену, и через нерегулярные промежутки выпускал над головой голубоватые струйки сигаретного дыма.

Карабинеров сменили. В новых лицах он видел ту же смесь: непонимание, животный ужас, ненависть. Пожилой лысоватый полицейский, едва войдя, сразу подошёл к нему и сплюнул перед ним на пол. При этом прошипел по-итальянски несколько слов, которых тот не разобрал. Но интонация была красноречивее любого перевода — он проклинал его.

За дверью послышались торопливые шаги, и в комнату вошёл епископ Корсетти. Увидев его на стуле, высокий церковный сановник остановился как вкопанный. Его глаза на мгновение расширились. Потом он повернулся к вскочившему Росси и произнёс по-немецки с тихим укором:

— Вы его избили. Будьте любезны, приведите ему лицо в порядок.

Несколько минут спустя полицейский грубо вытер ему кровь с лица мокрой тряпкой — не упустив случая особенно усердно, с нажимом, пройтись по сломанному носу. Адская боль пронзила его насквозь, но он молча стерпел, не отводя взгляда от духовного лица.

Для епископа принесли подушку на второй стул и поставили его так, чтобы они сидели друг напротив друга на расстоянии около двух метров.

— Мой потерянный сын, — мягко произнёс священнослужитель, — ты хотел со мной поговорить. Почему именно со мной?

Лёгкая дрожь в его голосе выдавала, чего стоило ему сидеть напротив убийцы Папы.

— Ваше превосходительство, мне нужно говорить с вами наедине. Это действительно важно. Жизненно важно.

— Ни в коем случае! — прогремел Росси.

Епископ успокаивающим жестом поднял руку, затем посмотрел на него — взглядом, который, невзирая на огромную скорбь, излучал искреннюю доброту.

— По какой причине ты хочешь говорить со мной наедине?

— Я хочу исповедаться.

Епископ Корсетти кивнул.

— В этом тебе не будет отказано.

— Ваше превосходительство, я не могу этого допустить! — Росси взорвался и зашагал взад-вперёд, как раздражённый тигр в тесной клетке. — Вы подвергаете себя смертельной опасности. Этот человек — убийца. Он убил Святейшего Отца!

Священнослужитель медленно поднялся.

— Он тоже дитя Божье. И если он хочет спасти свою душу, мой долг — помочь ему в этом. Ни один светский суд не вправе мне это запретить. Прошу вас — оставьте нас одних.

Росси на мгновение плотно сжал губы, желваки на скулах напряглись. Потом он повернулся к одному из карабинеров и бросил короткий приказ; тот достал из кармана пластиковые стяжки и принялся стягивать пленника ещё туже. Нейлон резал плоть, пережимал кровоток. Но имело ли это теперь значение?