Она прислушалась к себе — как посторонний наблюдатель, ожидающий, что же почувствует. Но там не было ничего.

Именно приказ напасть — тот, что Фридрих отдал своей собаке, — окончательно выжег в ней остаток какого-либо чувства к нему. Осталась лишь бесконечная, ровная пустота.

Эвелин поднялась, прошла мимо него и вышла из комнаты, не оглянувшись.

Когда дверь закрылась за её спиной, из комнаты донёсся новый крик. Он звучал как отчаянное, надрывное «Нееет!» — крик избитого ребёнка.

Эвелин шла прямо в свою комнату. Она даже не бросила привычного взгляда в детские. Только заперев за собой дверь и упав на кровать, она наконец позволила себе рыдать — безудержно, в голос.

Она плакала не о Фридрихе, который натравил на неё собаку. И не о Йоссе, которого она случайно убила, защищаясь.

Эвелин плакала об Эвелин.

Глава 21.

5 августа 1969 — Ватикан.

Леонардо Корсетти разглядывал яркую марку в правом верхнем углу белого конверта, который только что доставил курьер. Южноафриканская марка — погашенная две недели назад в Кимберли.

Две недели. Корсетти покачал головой. Он никак не мог взять в толк, как в нынешнее время — с его реактивными самолётами и телеграфными линиями — письмо из Южной Африки способно тащиться до Рима целых две недели, тогда как любой авиарейс покрывал это расстояние за считанные часы.

Он в который раз перевернул конверт, но оборотная сторона была девственно пуста. Ни обратного адреса, ни имени отправителя — лишь аккуратно выведенное название получателя: Конгрегация доктрины веры.

Сколько их таких, — подумал Корсетти, — писем, которые до сих пор адресуют Святой Канцелярии — спустя более четырёх лет после завершения Собора. Невероятно, сколько людей так и не узнали, что Канцелярии больше не существует.

Он откинулся на спинку кресла и позволил мыслям скользнуть к тому памятному вечеру — последнему перед закрытием Собора.

Когда папа Климент XV торжественно объявил о конце четырёхсотлетней римской инквизиции в её отжившем виде, реакции в курии оказались самыми разными. Большинство кардиналов и епископов открыто выражали облегчение и удовлетворение, однако некоторые консерваторы — прежде всего непосредственный начальник Корсетти, префект Канцелярии кардинал Бенино Кампизи, — были, казалось, раздавлены этой новостью.

Канцелярия более не была «Suprema Congregatio» — той грозной инстанцией, перед которой трепетали даже папы. Её понизили до уровня рядовой конгрегации и нарекли новым именем: Конгрегация доктрины веры.

Для Кампизи это означало конец карьеры. Его, разумеется, по-прежнему назначили префектом — но он не мог, а скорее не желал вписаться в новое время. Уже через полгода он попросил у Святого Отца отставки, и тот её даровал.

С тех пор у Корсетти появился новый начальник — человек, который в прошлом году возвёл его в должность секретаря конгрегации.

Кардинал Ян де Ример был сравнительно молодым, энергичным нидерландцем и с первых же дней расставил иные приоритеты для организации-наследницы инквизиции. Противостояние коммунизму по-прежнему оставалось главной задачей — где бы и в какой мере ни позволяла обстановка, — но де Ример не был захвачен этой идеей с той же болезненной страстью, что его предшественник. Он умел видеть шире.

Корсетти взял костяной нож для писем и неспешно вскрыл конверт. Извлечённый лист — обычная белая бумага, исписанная лишь с одной стороны — он сначала перевернул, чтобы взглянуть на подпись. Та лишь умножила загадочность.

Внизу стояло: «Некто, желающий добра».

Почерк был чуть дрожащим, однако вполне разборчивым. Корсетти поднёс лист к свету и начал читать.

«Кто бы ни прочёл эти строки, прошу отнестись к ним с чрезвычайной серьёзностью — ибо речь идёт о деле, которое определит будущее католической церкви и судьбу многих её членов.

В ряды церкви проникло братство, цель которого — реформация, способная сотрясти её до самых оснований. Они намерены заменить своими людьми даже членов курии. Они распространяются с неуклонно нарастающей скоростью и не остановятся перед Римом. Некоторые уже находятся в самом сердце Ватикана.

Ими собран отряд наёмников, которому поручено уничтожать всякого, кто встанет организации поперёк дороги.

Будьте настороже и вспомните об этом письме, когда в своих рядах услышите о загадочных смертях.

Больше я сообщить не могу — уже этим я предаю двадцать пять лет своей жизни.

Некто, желающий добра».

Корсетти медленно опустил лист и устремил взгляд на грубый деревянный крест над дверью.

Пока он читал, его обволокло странное, почти физическое ощущение — что-то похожее на дежавю. Эти строки что-то будили в нём, задевали какой-то полузабытый нерв, но что именно — он никак не мог ухватить.

Не первое такое письмо в моих руках, — признал он мысленно. Обычно за подобными посланиями скрывалась болезненная фантазия, параноидальный бред одинокого человека. Но сейчас что-то глубинное, безымянное, тихо говорило ему: это письмо — другое. Если бы только понять, что именно в нём звучит столь знакомо.

Корсетти сложил лист и поднялся. Письмо следовало показать кардиналу де Римеру. А там — будет видно.

В этот миг дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял отец Симоне Аллессино — новый субсекретарь Конгрегации доктрины веры. Лицо его было цвета золы.

Корсетти сразу понял: произошло нечто из ряда вон. Он никогда прежде не видел этого живого, темпераментного итальянца таким. Аллессино просто стоял — плечи опущены, взгляд стеклянный, остановившийся, как у человека, который недавно плакал или вот-вот заплачет.

Корсетти шагнул к нему и сжал его плечо.

— Что с вами? Что случилось? Говорите же.

Аллессино опустил голову.

— Святой Отец, — произнёс он едва слышно. — Инфаркт. Он… он умер.

Письмо выскользнуло из пальцев и упало на пол — белый прямоугольник на каменных плитах перед письменным столом. Корсетти схватился рукой за лоб, другой нашарил спинку кресла, стоявшего у стены, вцепился в неё и медленно, бесконечно медленно осел.

— Но когда… как это возможно… как… — вырвалось у него шёпотом.

Раскалённая игла — прямо в сердце.

Он не заметил, как Аллессино тихо вышел из комнаты.

Папа Климент XV. Мёртв.

Всего два дня назад Корсетти был у него — вместе с кардиналом де Римером. Они говорили о профессоре Крулле, немецком богослове, примкнувшем к так называемой «теологии освобождения». Святой Отец выразил своё недовольство и попросил де Римера начать расследование — то, что ещё пятью годами раньше неминуемо завершилось бы инквизиционным процессом.

Климент XV принёс в церковь множество перемен, однако в вопросах веры оставался непреклонным консерватором и не терпел отступников в своих рядах. Более всего его всегда тревожили единство и сплочённость паствы.

Теперь он был мёртв.

Кто станет следующим? Что будет дальше?

Леонардо Корсетти закрыл лицо обеими ладонями. Письмо из Южной Африки осталось лежать на полу — забытое.

Глава 22.

7 августа 1969 — Ахен.

Воздух в большом зале профессорского дома был пропитан тревогой.

Срочность, с которой созвали заседание совета братства, до сих пор висела над собравшимися — точно грозовая туча, готовая разразиться. Мужчины сбивались в группки по двое, по трое, возбуждённо переговаривались вполголоса — и всякий раз об одном и том же: о смерти папы и о том, что она означает для Симонитского братства.

Лишь Фридрих не участвовал в общем возбуждении.

Он сидел на своём месте, держал в руке ручку и снова и снова перекатывал её между большим и указательным пальцем — до тех пор, пока наконечник с тихим «клик» не ударялся о столешницу. В его позе не было ни напряжения, ни интереса. Казалось, всё происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения.

Когда профессор Глассманнс наконец вошёл в зал, остальные тоже заняли свои места. Кресло справа от Фридриха осталось пустым: доктор Фисслер не приехал. Через Ханса он передал, что чувствует себя нехорошо и не решается на столь долгое путешествие. Фридрих принял это к сведению и не произнёс ни слова. Старик здесь или нет — какая разница.

Последние недели он вообще с трудом замечал, что творится вокруг. Гибель его собаки не только сделала пропасть между ним и Эвелин окончательной и непреодолимой — она превратила его самого в затворника. Даже Ханс мог пробиться к нему лишь тогда, когда с настойчивым и неопровержимым терпением доказывал, что дело не терпит отлагательства.

Гул голосов стих.

Тишина сделалась почти осязаемой. Все взгляды обратились к Фридриху — он по-прежнему следил за ручкой, скользившей между пальцами, словно не замечал, что на него смотрят.

Профессор Глассманнс прочистил горло.

— Господин фон Кайпен, можем начинать?

Никакой реакции.

— Господин фон Кайпен? Вам нехорошо? Мне взять на себя ведение заседания?

Голова Фридриха внезапно дёрнулась вверх. Он растерянно огляделся — так смотрит человек, которого выдернули из сна и которому нужна секунда, чтобы понять, где он находится.

— Что?

— Мне взять на себя руководство заседанием? Вы нехорошо себя чувствуете? — терпеливо повторил профессор.

— Нет. — Фридрих поднялся и упёрся руками в столешницу. — Заседание веду я.

Взгляд, которым он обвёл собравшихся, заставил Ханса невольно выпрямиться. Похоже, старый Фридрих вернулся.

— Господа, объявляю срочное заседание совета Симонитского братства открытым. Первый и единственный пункт повестки: смерть папы Климента XV, случившаяся два дня назад.

Он начал привычно обходить стол — неторопливо, размеренно, как делал это всегда.

— Профессор Глассманнс собрал нас в кратчайшие сроки, чтобы обсудить последствия, которые кончина папы имеет — или может иметь — для братства. Прежде чем мы перейдём к отдельным мнениям, позвольте высказаться мне. Грядущая смена на престоле Святого Петра для нас никаких последствий не несёт. Пока всё остаётся как есть.

По залу прошёл недовольный ропот.

— Я всё-таки полагаю… — начал было Глассманнс, но Фридрих властным жестом руки отсёк его на полуслове.

Ханс едва удержал ухмылку. Да, это он. Прежний.

— Я уже сказал: ваши мнения мы выслушаем после того, как я закончу вступительное слово.

Он продолжил обход — ни на шаг не отклоняясь от привычного маршрута.

— У нас нет никакой реальной возможности влиять на избрание нового папы. Те немногие люди, которые уже действуют в Ватикане в наших интересах, не обладают и тенью необходимого для этого влияния. Сейчас мы бессильны. Наше время ещё не пришло.

С этими словами он вернулся на место и сел.

Глассманнс немедленно поднял руку; Фридрих коротким кивком предоставил ему слово.

— С вашего позволения, господин фон Кайпен, я позволю себе не согласиться. Как вам, несомненно, известно, с наступлением sede vacante все руководители дикастерий — кардинал-госсекретарь, кардиналы-префекты, архиепископы-председатели — автоматически подали в отставку. Если выразить это проще: за исключением кардинала-камерленго, великого пенитенциария, кардинала-викария Рима и ещё нескольких лиц, почти никто в курии не может быть уверен, что сохранит свою должность при следующем понтифике.

Он выдержал паузу, позволяя сказанному осесть.

— Конклав не может начаться ранее шестнадцатого дня после смерти папы. Стало быть, у нас есть четырнадцать дней, чтобы поработать с кардиналами, лишёнными портфелей. Действуя умно и дозированно — где посулами, где угрозой, где шантажом, — мы могли бы и найти подходящего кандидата, и обеспечить ему нужное число голосов. Смерть Климента — это знак судьбы, господа. Мы обязаны воспользоваться этим шансом. Кто знает, когда — и представится ли вообще — подобная возможность снова.

Он обвёл взглядом собравшихся, явно ожидая одобрения, и с удовлетворением отметил общее кивание.

Фридрих ударил ладонью по столу и вскочил. На лбу его резко обозначилась вертикальная складка.

— Всё. С меня довольно ваших оторванных от реальности прожектов, господин профессор. Вы готовы поставить на карту всё — лишь бы не упустить призрачный шанс дожить до того дня, когда братство приберёт к рукам церковь и выдаст вам то, чего вы так вожделеете. Власть! Вам не нужно братство — вам нужны только вы сами.

Он шагнул вдоль стола.

— Вы и вправду думаете, что можно угрожать членам курии? Подкупать их? Господи, неужели вы настолько не понимаете, с кем имеете дело? Это люди, чья жизнь целиком посвящена церкви. Чья жизнь — и есть церковь. Они верят в то, что делают, — даже если вам это недоступно. Не пройдёт и двух дней, как начнётся открытая охота на симонитов. Курия может быть как угодно расколота изнутри — но перед внешней угрозой она смыкается. Нет, нет и нет. Мы не предпримем ровным счётом ничего.

Он остановился.

— Пройдёт ещё не менее пятнадцати-двадцати лет, прежде чем наши люди займут в Ватикане те посты, которые для этого нужны. Вот тогда — и только тогда — мы сможем говорить об ударе. Примиритесь с тем, что сами вы этого, по всей видимости, уже не увидите, господин профессор. Впрочем, вам это должно было быть ясно с самого начала: ваш вклад принесёт плоды не вам — вашим сыновьям. Я не намерен продолжать этот разговор.

Пока Фридрих говорил, лицо Глассманнса медленно заливалось краской. Было отчётливо видно, каких усилий стоит ему сохранять видимость невозмутимости.

— Господин фон Кайпен, — произнёс он ровным, чуть побелевшим голосом. — Это заседание совета. Решения здесь принимаются совместно — голосованием большинства, а не волей одного человека. Я требую голосования по вопросу: действовать нам сейчас или нет. И вы не вправе лишить меня этого голосования.

Он помолчал, затем добавил: