— Так и сделаем. Немедленно прими все необходимые меры и доложи мне, когда приготовления будут завершены.

Затем Фридрих обратился к Хансу.

— Инструкторы, которых пришлёт Барион, будут жить вместе с отрядом в бывшем интернате. Люди Бариона — в учительском крыле, подразделение — в ученических комнатах. Ты позаботишься, чтобы там всё было готово. Им выделят собственного повара и форму. Я хочу, чтобы они действовали полностью автономно и не покидали территорию интерната — по крайней мере, в первые недели. Пусть притрутся друг к другу. Это будет элитное подразделение, которому позавидовала бы любая армия.

Фридрих обвёл взглядом лица троих мужчин.

— Кто знает — возможно, когда-нибудь мне понадобится отозвать некоторых из них для собственной охраны. Это всё, господа.

Трое молча поднялись и вышли.

Когда они оказались снаружи, под холодным дождём, Шоллер негромко произнёс:

— Собственная охранная команда… Почему это мне кого-то напоминает из недавнего прошлого Германии?

Это должно было прозвучать как шутка. Но по-настоящему засмеяться не смог никто.

Вдруг Шоллер резко остановился и схватился за голову.

— Я кое-что забыл. Мне нужно ненадолго вернуться к Фридриху.

Он развернулся и зашагал обратно к дому прежде, чем кто-либо из остальных успел что-либо спросить.

Фридрих стоял у окна спиной к двери. Когда после короткого стука Шоллер снова вошёл в кабинет, он удивлённо обернулся.

— Да, что ещё?

Адвокат приблизился и попытался улыбнуться.

— Фридрих, мне пришло в голову кое-что, о чём я хотел бы сказать. Ты позволишь задать один вопрос?

— Если действительно один — да. Мне нужно обдумать выходку Фисслера. Итак?

Шоллер стоял уже совсем рядом и смотрел ему прямо в глаза.

— Этот отряд, о котором ты говорил… Он ведь предназначен исключительно для крайнего случая? Я имею в виду, ты же не собираешься…

— Не собираюсь — что? — резко перебил его Фридрих. — Без разбора приказывать убивать каждого, кто мне неудобен? Это у тебя в голове, Курт?

Шоллер не выдержал ледяного взгляда и отвёл глаза в сторону.

— Да… примерно так.

Потом снова посмотрел на него.

Фридрих несколько секунд задумчиво изучал адвоката — а затем уголки его губ дрогнули. Сначала это была лишь улыбка, потом она ширилась, нарастала — пока он наконец не расхохотался в полный голос.

Курт Шоллер растерялся.

— Почему тебя смешит такой вопрос?

Прошло немало времени, прежде чем Фридрих перевёл дыхание.

— Я смеюсь потому, что мне до колик смешно смотреть, как человек, задушивший другого собственными руками, вдруг обнаруживает в себе совесть. Потому что этот хладнокровный убийца стоит сейчас передо мной — как школяр, напустивший в штаны от страха, господин адвокат.

Шоллер опустил взгляд и негромко сказал:

— Это было другое, Фридрих. Тогда речь шла о моём существовании.

— Ах вот как! А что, по-твоему, делаю здесь я? Я делаю то, что необходимо, чтобы защитить существование более тысячи людей. Кто из нас двоих хуже? Тот, кто убивает ради собственной выгоды, — или тот, кто создаёт охранный отряд для защиты жизни тысячи человек? Что говорит об этом ваше правосознание, господин адвокат?

Шоллер поднял голову. Их взгляды встретились — и на этот раз он не отвёл глаз. Голос его был ровным.

— Да, наверное, ты прав. Я просто хотел знать, будут ли этих людей задействовать действительно лишь в самом крайнем случае. Хотел понять, смогу ли я примирить с совестью то, что ты задумал, — с той совестью, которой, по твоим словам, у меня уже быть не должно. Но она ещё есть. Может, и притупилась — но не умерла.

Фридрих заметил, как за считанные секунды изменился Шоллер. Только что — испуганный; теперь в глазах адвоката светилось нечто похожее на упрямство. Голова Фридриха работала на пределе. Ему было противно обсуждать свои решения с подчинённым. Но после Фисслера он не мог позволить себе нажить ещё одного противника.

Лицо его снова расцвело улыбкой. Он положил Шоллеру руку на плечо.

— Не беспокойся, Курт. Отряд — только для крайнего случая. Кто знает, может, нам вовсе никогда не придётся его задействовать. Я просто хочу перестраховаться. Мы зашли слишком далеко, чтобы рисковать. Ты ведь понимаешь?

Шоллер медленно кивнул. Он был ещё не до конца убеждён — Фридрих это видел, — но успокоился.

— Хорошо! Надеюсь, мне удалось унять твою «совесть», и мы продолжим, как планировали. Желаю доброго вечера.

Он отвернулся и снова уставился в окно.

Когда за Шоллером закрылась дверь, Фридрих подбросил в камин несколько поленьев, затем извлёк из тяжёлого застеклённого шкафа богато украшенный графин и налил себе бокал французского красного. Вернулся в кресло. Уставился в огонь.

Фисслер.

Уже не впервые в последнее время старый врач давал ему понять, что не согласен с его методами. Он позволял себе суждения даже о браке Фридриха.

И вот — это. В присутствии самых близких людей он открыто его раскритиковал. Мало того: своим театральным уходом старый лис заранее подстраховался. Если Фридрих теперь предпримет что-то против него, каждый из присутствовавших будет знать, что — и, главное, кто — за этим стоит. Мужчины были ему преданы, не вызывало сомнений — но устранение кого-то из их собственного круга могло породить недовольство, недоверие. А это сейчас ему было нужно меньше всего. Группа быстрого реагирования — тема щекотливая именно потому, что в конечном счёте она являлась ровно тем, что назвал Вернер: убийственная команда, послушная исключительно воле Фридриха. Если теперь…

Скрип двери и одновременное рычание Йосса вырвали его из мыслей. Фридрих сердито развернулся, уже готовый обрушиться на Шоллера.

Но в дверях стояла Эвелин.

— Я тебе мешаю? — Она бросила короткий, настороженный взгляд на собаку, которая, оскалив зубы, негромко рычала у её ног.

Фридрих выпрямился и резким движением щёлкнул Йосса по носу. Тот мгновенно умолк, поджал хвост и снова лёг у кресла.

— Нет, нет, заходи, садись. — Фридрих поднялся. — Хочешь вина?

Она опустилась в кресло — то самое, где совсем недавно сидел доктор.

— Да, с удовольствием.

Наполняя бокал, Фридрих поймал себя на том, что присутствие Эвелин вызывает в нём нечто похожее на сдержанную теплоту. В последнее время они довольно неплохо ладили. Не в последнюю очередь — потому что она перестала вмешиваться в дела братства. И в его часть воспитания детей тоже больше не лезла — по крайней мере, что касалось Германа.

Франц, по вкусу Фридриха, был слишком мягким. И он уже предвидел неизбежную схватку с Эвелин, когда придёт время делать из мальчика настоящего человека.

— Были неприятности? — спросила она между прочим — так, словно справлялась о погоде, не отрывая взгляда от огня.

Фридрих протянул ей бокал, наполненный наполовину.

— Неприятности? Нет. С чего ты взяла?

— Да так, просто подумала. Я видела, как Вернер выходил из дома. Окликнула его, но он не отреагировал. Выглядел как-то не так — рассеянным, совсем на себя не похожим.

— Ну… у нас вышло небольшое разногласие, ничего существенного. Ты же знаешь Вернера: он бывает вспыльчивым. Расстроился и ушёл с заседания раньше.

Фридрих отмахнулся — небрежно, давая понять, что тема закрыта.

— К завтрашнему утру забудет.

Он поднял бокал и слегка отсалютовал ей. Эвелин улыбнулась в ответ и приподняла свой. Краем сознания Фридрих отметил, что глаза её при этом не улыбались. Но это не имело значения. Она была вежлива с ним — и, когда он того желал, по-прежнему исполняла супружеские обязанности. Она растила его сыновей и вела дом безупречно.

И она всё ещё оставалась привлекательной женщиной.

Пока он пил, его взгляд скользил по её фигуре поверх края бокала. Две беременности не оставили заметных следов. Талия по-прежнему была тонкой, кожа в вырезе платья — без единой морщины.

От неё исходила холодная красота — и она вдруг приятно, почти покалывающе коснулась чего-то в Фридрихе. Не раз он заходил к ней в спальню ночью — именно после каких-нибудь неприятностей с братством. Словно проблемы его возбуждали. Эвелин никогда не говорила об этом ни слова, но Фридрих был убеждён: именно в такие моменты он бывал хорошим любовником.

Он поставил бокал на маленький столик рядом с креслом и поднялся.

— Я снова убеждаюсь, что ты очень красивая женщина, Эвелин.

Он стоял перед ней и смотрел сверху вниз, наблюдая, как меняется её лицо. Улыбка исчезла, уступив место неуверенности.

Он опустился на колени, взял её руку, положил в свою ладонь и другой рукой нежно провёл по тыльной стороне кисти.

Она не отняла руку — но он почувствовал лёгкие подёргивания её пальцев, словно она всё же пыталась это сделать.

— Мы ещё ни разу не любили друг друга здесь, в гостиной, Эвелин. Перед открытым камином, в тепле огня. Тебе не кажется, что это досадное упущение?

Оскал, исказивший его лицо, Эвелин не понравился. Она резко выдернула руку и потянулась к своему бокалу.

— Пожалуйста, прекрати, Фридрих. Мне это не нравится.

Словно не слыша её, он снова перехватил её руку и медленно, но решительно потянул вверх — пока их лица не оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Не отводя взгляда, он забрал бокал из её другой руки и поставил на столик.

— Я хочу, чтобы ты прямо сейчас показала мне, что ты моя жена, Эвелин.

Он обнял её за талию и притянул ещё ближе.

— Фридрих, нет, я…

— Ты моя жена, — упрямо перебил он, и пальцы его принялись возиться с пуговицами на спине её платья — длинным рядом, сверху донизу.

— Фридрих, остановись! Я не хочу этого. Не сейчас. Пожалуйста!

Она просунула согнутые в локтях руки между их телами и попыталась оттолкнуть его предплечьями — но он держал её как в тисках. Ухмылка его стала шире.

— Ты такая же упрямая, как Вернер, любовь моя. Но так же, как я снова и снова укрощаю Вернера, — я снова и снова буду побеждать и тебя. И у меня такое чувство, что тебе это даже нравится.

Одной рукой ему хватало, чтобы прижимать её к себе, — другой он методично продолжал расправляться с пуговицами.

Она сжала ладони в кулаки и забарабанила ими по его груди. Бессильно — они стояли так близко, что для замаха оставалось всего несколько сантиметров. Она извивалась в его хватке. Безуспешно.

— Остановись, Фридрих. Ты делаешь мне больно.

Ничего не помогало. Словно он уже не воспринимал её слов, он упрямо тянул пуговицы одну за другой. Она почувствовала, как верх платья ослаб — и с одного плеча уже начал соскальзывать.

Вдруг в ней поднялась паника. Нужно вырваться. Немедленно.

Она дёргалась резкими, судорожными движениями и стонала от напряжения. Фридрих теперь смеялся в голос. На лбу его выступили капли пота, лицо покраснело — но хватка не ослабевала ни на миллиметр.

— Я твой муж, Эвелин, — прохрипел он. — И имею на это право.

— Нет! — крикнула она, задохнувшись от ярости. — Не имеешь!

Не думая, она резко согнула правую ногу и ударила из всей силы. Носок туфли пришёлся ему по голени — хватка мгновенно ослабла. Фридрих вскрикнул от боли и согнулся.

Эвелин воспользовалась мгновением и вырвалась. Ещё делая быстрый шаг назад, она боковым зрением поймала летящую на неё тень.

Йосс.

Тяжёлое собачье тело ударило её и заставило отшатнуться ещё на шаг. Ища опоры, она схватилась рукой в сторону — пальцы сомкнулись на чём-то твёрдом и тонком. Одна из кочерёг, что стояли наклонно у камина на подставке. Она рванула железный стержень вместе с собой, споткнулась и, отступив ещё на шаг, почувствовала, как икры уткнулись во что-то мягкое. Взмахнув свободной рукой, она завалилась назад и рухнула в кресло.

Йосс стоял перед ней — пригнувшись, готовясь к прыжку. Тихое утробное рычание. Губы высоко подняты, мощные клыки обнажены. Тёмные глаза горели злобой.

Эвелин ощутила голый, первобытный страх.

— Фридрих, — выдавила она. — Убери собаку. Пожалуйста.

Фридрих всё ещё стоял согнувшись, растирая голень. Когда он поднял лицо, оно было искажено гримасой ярости.

— Йосс, фас!

Он почти выплюнул эти слова — и Эвелин почти физически ощутила ненависть, вложенную в два коротких слога.

Краем глаза она заметила, как тело пса на мгновение прижалось к полу ещё ниже. В тот же миг, когда он оттолкнулся для прыжка, она подняла кочергу, лежавшую рядом с ней на кресле.

Йосс с чудовищной силой ударил грудью о железный прут. Стержень качнулся назад и упёрся в спинку кресла. Как в замедленной съёмке Эвелин увидела, как железо входит в собачье тело — глубоко, прямо перед её лицом, — прежде чем его вырвало у неё из руки, содрав кожу на предплечье.

С мерзким, влажным шлепком Йосс рухнул рядом с креслом на каменный пол и остался лежать на боку. Несколько секунд он бешено дёргал лапами — отчаянно, без малейшего шанса. Потом всё разом прекратилось. Он лежал неподвижно. Язык далеко свисал из раскрытой пасти, тусклые глаза были широко распахнуты в последней панике. Под его грудью медленно расползалось тёмное кровавое пятно.

Эвелин подняла взгляд с мёртвого зверя — на мужа.

Она дышала рывками. Во внезапно наступившей тишине собственное дыхание казалось ей оглушительным.

Очень медленно Фридрих выпрямился. Он смотрел на Йосса не отрываясь — и ярость уже сходила с его лица, уступая место детскому выражению неверия. Так он стоял несколько секунд, опустив руки вдоль тела.

А затем произошло то, во что Эвелин не поверила бы никогда.

В уголках его глаз выступили слёзы. Они потекли по лицу, оставляя блестящие дорожки на щеках, собираясь на подбородке и падая на грудь.

Фридрих фон Кайпен плакал.

Сначала — беззвучно, без единого движения. Потом он сделал два неуверенных шага, опустился на колени и бесконечно медленно наклонился вперёд — уткнулся лицом в шерсть мёртвого пса.

Его плечи задрожали. И вдруг из него вырвался крик — приглушённый собачьим телом, и всё же пробравший Эвелин до самых костей. Слёзы невольно выступили и у неё.