Вскоре Юрген вошёл в Ватиканские сады через каменные ворота с округлой аркой. Узкая дорожка серпантином вилась на невысокий холм, покрытый сочной зеленью свежескошенного газона. Цветочные островки были разбросаны по этой зелёной поверхности, точно яркие мазки на холсте, — в центре каждого высокие пальмы тянулись к небу. По сравнению с тесным Кампо-Санто и его почти дикой растительностью здесь всё казалось более упорядоченным, ухоженным, намеренно созданным.

Юрген достал платок и промокнул лоб, на котором выступили мелкие капли пота. Средиземноморское солнце уже в мае припекало нещадно, а чёрная сутана и подъём в гору отнимали дыхание. У первого поворота дорожки раскинулся более крупный цветочный островок, и скамья в тени пальмы показалась Юргену желанным приглашением.

С тихим стоном он опустился на сиденье из тонко обструганных деревянных планок, глубоко вдохнул и обвёл взглядом окрестности. Налево открывался прекрасный вид на заднюю часть собора Святого Петра. Справа, примерно в пятистах метрах, над кронами деревьев торчала антенна Радио Ватикана.

Он откинулся назад и принялся разглядывать вытянутые корпуса зданий по обе стороны собора. Затем — засмеялся.

Там, внизу, сидели кардиналы курии и епископы, священники и папские советники — и ломали головы, как уберечь себя и свою церковь от распространения коммунизма. И никто из них не подозревал, что прямо у них за спиной, в зелени ватиканских садов, безмятежно отдыхает один из тех, кто использует эту самую церковь для построения безбожного мирового господства.

В кармане у него лежал пропуск, и меньше чем через час он вступит в должность, которая должна распахнуть перед ним все нужные двери. Смех его стал шире, вольнее. Он с самого начала чувствовал, что сыграет ключевую роль, — и если всё сделать умело, даже этот надменный Фридрих фон Кайпен будет обязан ему вечной благодарностью.

Юрген закрыл глаза. В воображении перед ним возник собор Святого Петра, торжественный свет, золото облачений — и Папа, возлагающий руки на его склонённую голову.

Следующая промежуточная цель…

Глава 20.

13 июня 1969 года — Кимберли.

Дождь не прекращался уже несколько дней подряд. Для этого времени года — редкость; обычно такие ливни обрушивались позже, в самый зной лета.

В гостиной потрескивал камин. Пламя жадно вгрызалось в сухие поленья, бросая на стены живые красноватые тени.

Фридрих смотрел в огонь отрешённым, почти стеклянным взглядом — будто забыл, что рядом сидят Шоллер, Крёмер, доктор Фисслер и Ханс, и что все они ждут. Его левая рука безвольно свисала с подлокотника, кисть утопала в тёплой шерсти собаки. Рука двигалась медленно и монотонно — взад-вперёд, взад-вперёд, — точно управляемая каким-то невидимым механическим приводом.

Он наблюдал, как языки пламени лижут кору верхнего полена — нежно, почти ласково, словно хотят обволочь его, завораживают своим покачивающимся танцем, прежде чем приступить к разрушительной работе. Вдруг дерево громко треснуло — будто взбунтовалось в последний раз перед неизбежным концом, — и небольшой горящий осколок отлетел мимо кресла Фридриха прямо в комнату. Последняя попытка спасти хотя бы малую часть себя от гибели.

Губы Фридриха скривились в ухмылке. В красноватом отблеске огня, при странном блеске глаз, лицо его на мгновение приобрело почти дьявольское выражение.

Наконец он оторвал взгляд от пламени и медленно обвёл им мужчин.

— Очень интересная вещь — каминный огонь.

Он кивнул в сторону камина.

— Десятилетиями дерево росло. Выдерживало бури и палящий зной, становилось больше, могущественнее. А когда выросло настолько, что уже не должно было бояться никакой непогоды, — когда поверило, что простоит вечно, — пришли мы. Срубили. И использовали в своих целях.

Взгляд его скользнул по лицам слушателей. Затем Фридрих поднялся, подобрал с пола отлетевший кусок коры и швырнул его обратно в огонь. После чего принялся неторопливо расхаживать перед камином.

— Мы собрались сегодня, потому что пришло время приложить топор к стволу церкви. В последние годы мы кропотливо рассредоточились и закрепились в её листве. Некоторые из наших людей добрались в Риме до самых корней. Буквально несколько недель назад Денгельман занял в Ватикане весьма важную должность — и тем самым сделал значительный шаг вперёд. Всё больше молодых священников наши люди убеждают, что давно пора пустить свежий ветер по пыльным залам церкви. Они примыкают к нам, искренне веря, что творят благо. Когда же однажды они поймут, насколько католическая церковь изменится под нашим руководством, — повернуть назад будет уже слишком поздно. Но…

Фридрих остановился и поднял указательный палец.

— Но мы должны принимать во внимание: это движение неизбежно приведёт к тому, что о наших священниках всё чаще будут говорить как о нежелательных реформаторах — или даже смутьянах. Слухи дойдут до Рима, и там начнут сопротивляться. Мы обязаны быть готовы к тому, что курия не станет бездействовать, наблюдая, как её церковь меняется изнутри. Поэтому я уже связался с Клаусом Барионом в Боливии. В ближайшие дни он пришлёт нам нескольких своих лучших инструкторов. Эти люди помогут сформировать и подготовить небольшую группу быстрого реагирования — чтобы мы были готовы к любым неожиданностям.

— Какова именно должна быть задача этой группы? — спросил доктор Фисслер.

Фридрих взглянул на него и улыбнулся — так, словно именно этого вопроса и ждал.

— Как я уже сказал, отныне мы будем действовать несколько агрессивнее и должны считаться с тем, что некоторые хранители традиций в церкви начнут задавать вопросы. Возможно, кто-то задаст их так много, что создаст нам серьёзные затруднения. Вот за такими любопытными людьми и будет следить группа быстрого реагирования.

Наступила короткая пауза. Доктор Фисслер задумчиво смотрел на пляшущие языки пламени, потом медленно покачал головой.

— Я всё же не понимаю, Фридрих. В чём конкретно будет выражаться эта «ответственность»? Что именно сделает группа в подобном случае?

Фридрих опустился на корточки и почесал Йосса за ухом; тот благодарно завилял хвостом. Не поднимая глаз, он негромко произнёс:

— Группа будет отвечать за то, чтобы убрать этих людей с пути.

Несколько секунд стояла тишина — её нарушало лишь ровное потрескивание поленьев. Затем доктор Фисслер тихо, почти себе под нос, произнёс:

— Убийство.

— Да, Вернер. Убийство! — Фридрих выпрямился и развернулся к старому врачу, на лице которого застыло оцепенение. — А что ты полагал, мы станем делать, когда начнётся горячая фаза? Думал, мы пожмём плечами и скажем: «Жаль, они нас заметили. Значит, всё было зря. Все эти годы — впустую, все вложения — на ветер, но мы как-нибудь попробуем в другой раз»? Мы, значит, между делом берём под контроль католическую церковь со всем её богатством и властью — а если кому-то это не нравится, подставляем ему щёку? По принципу «люби врагов своих»? Нет, Вернер, ты не мог всерьёз в это верить.

Фридрих остановился. Голос его стал тише — и от этого весомее.

— У нас великая цель. Невероятная цель. На неё потрачены огромные суммы и более двух десятилетий тяжёлой работы. Мы уже зашли слишком далеко, и теперь всё становится по-настоящему серьёзным. Ты не мог быть настолько наивен, чтобы думать, будто мы достигнем цели вовсе без применения силы. Сама церковь прежде обращала людей пытками и мечом, рубила головы тем, в чьи головы её вера никак не желала входить. Так что мы не делаем ничего такого, чего высокие господа в драгоценных облачениях не знали бы по собственному опыту. Мы — большая организация, Вернер. Уже сейчас мощнее, чем иной маленький государственный режим. У нас есть свои законы, и эта группа будет нашей полицией — той, что обеспечит их исполнение. Если дело дойдёт до этого, перед нами будет не убийство, а законное наказание того, кто выступил против наших законов. Ничуть не менее законное, чем любая казнь в Соединённых Штатах или Советском Союзе.

— И ты, Фридрих, — верховный судья, который по собственному усмотрению назначает смертную казнь? Ты это хочешь сказать?

— Да, Вернер. Именно так. И назначу её, если потребуется. В отношении противника — или кого-то из своих, кто нарушит наши законы.

Каждый из мужчин перед камином понял эту угрозу без всяких разночтений.

Шоллер, Крёмер и Ханс пристально смотрели в огонь — с облегчением, что речь сейчас не о них, и с отчётливым, почти животным желанием сделать всё, чтобы так и оставалось.

Лишь доктор Фисслер спокойно выдержал взгляд Фридриха.

— Мальчик мой, я уже говорил тебе прежде, но с удовольствием повторю, раз ты забыл: мне безразлично, насколько дрожат остальные. Я тебя не боюсь. Я понимаю, что нам нужно давить, чтобы достичь цели Симонитов. Но мне глубоко неприятна мысль, что ты командуешь людьми, которые по твоей прихоти убивают. Помешать тебе я не смогу — это мне ясно. Но помогать тебе в этом — не буду. Ни при каких обстоятельствах.

Старик поднялся и медленно, низко опустив голову, направился к двери. Его согбенная фигура сама по себе была приговором. Уже взявшись за ручку, он обернулся и в последний раз посмотрел на Фридриха.

— В моем случае, Фридрих, сила не нужна. Я лишь старик, чьи дни сочтены.

После этого он вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

На веранде Фисслер на мгновение остановился.

Взгляд его скользнул через песчаную площадку к большому зданию, которое они называли Аулой. Когда-то здесь была другая атмосфера. Он вспомнил времена, когда Герман фон Зеттлер основал братство. Герман с самого начала действовал целеустремлённо, жёстко — и на его совести тоже было несколько человеческих жизней. Но, как бы противоречиво это ни звучало, Фисслеру казалось, что Герман поступал ответственнее, чем Фридрих. Роковой приказ он отдавал лишь тогда, когда действительно не оставалось иного выхода.

И впервые — впервые за все эти годы — Вернер Фисслер усомнился в братстве. Задумался: а не является ли то, что они делают, чудовищным преступлением?

Погружённый в мысли, он подошёл к машине и тяжело опустился на сиденье.

Десять километров до дома он проехал словно в трансе. Заглушив двигатель у въезда, он не смог бы сказать, кто встречался ему по пути, останавливался ли он на светофорах и что мелькало за окном. Мысли его вращались исключительно вокруг братства и Фридриха фон Кайпена.

Не глядя он бросил ключи на тяжёлый деревянный сундук в прихожей и прямиком прошёл в кабинет. Сел за письменный стол. Прижал ладони к вискам и закрыл глаза.

В ушах зазвучали слова Германа фон Зеттлера — те, что тот произнёс в самом начале, когда впервые посвятил его в свою идею:

«Мы объединим народы под нашим руководством, Вернер. Не войной — разумом. Мы воспользуемся самой могущественной организацией на этой планете. Церковью».

И он, Вернер Фисслер, поверил. Он счёл план осуществимым и поддержал его — хотя оба понимали: до победы им не дожить. Но, возможно, именно это и убедило Вернера: другу нужна не личная власть, а нечто большее — путь к тому, чтобы его родина заняла заслуженное место лидера, а мир наконец обрёл прочный покой.

Теперь Герман был мёртв. А его преемник начинал повторять ошибки того, кто тридцать лет назад провозгласил себя величайшим полководцем всех времён.

«Ты не мог быть настолько наивен, чтобы думать, будто мы достигнем цели вовсе без применения силы».

Да. Он и правда был настолько наивен. Не без насилия вовсе — но с продуманным, контролируемым его применением. Герман фон Зеттлер ни при каких обстоятельствах не стал бы даже рассматривать возможность создать отряд убийц, которых по собственной прихоти спускали бы на каждого неугодного.

То, что Фридрих фон Кайпен — совершенно другой человек, Вернер понимал с самого начала. Но он и представить не мог, что этот парень превратится в подобную зверюгу. Фридрих был опасен — опаснее, чем кто-либо был бы способен даже вообразить. План Германа потерпит крах, если Фридрих со своей убийственной командой отравит почву, на которой должно было вырасти новое мировое государство. Все годы труда — прахом.

Фисслер медленно выдохнул, выдвинул ящик стола и достал лист бумаги для писем.

— Добрый доктор стареет, — произнёс Фридрих и пожал плечами — так, словно хотел сказать: жаль, конечно, но не смертельно.

Внутри, однако, он был взбудоражен. Возражений Фисслера он ждал — но категоричность отказа всё же застала его врасплох. Впрочем, этим он займётся позже.

— Но хорошо, вернёмся к делу. Господин Крёмер, как скоро вы сможете собрать первый состав?

Дитмар Крёмер был единственным в комнате, к кому Фридрих обращался на «вы». Он и сам не смог бы объяснить почему. Так просто сложилось.

Крёмер откинулся на спинку кресла.

— Я оживлю старые связи. В бундесвере есть несколько человек — высокие офицеры, которые мне многим обязаны. С них и начну. Если вербовать людей из солдатских рядов, это даёт очевидное преимущество: базовая подготовка уже есть. Я запрошу списки подходящих кандидатов, их проверят в Германии, и я отберу лучших. Но контакт устанавливать буду сам. Я доверяю своему чутью — и только своему.

Фридрих кивнул.

— Хорошо. Сколько времени?

Крёмер качнул головой.

— Думаю, через десять-двенадцать недель первые люди будут здесь.

Короткий кивок — и Фридрих повернулся к адвокату:

— Курт, как обстоят дела с финансированием?

Шоллер поджал нижнюю губу.

— Я открою отдельный счёт и буду ежемесячно отчислять на него сумму из «Симонитовского налога». Этих людей мы оформим как охранную команду для небольших шахт, которые мы недавно приобрели. Официально они будут числиться в платёжных ведомостях — с низкой, но легальной зарплатой. Реальное же содержание станем доплачивать с того же счёта, поверх официальной ставки. Тогда любые вопросы о существовании этих людей отпадут сами собой.