— Вы меня недооцениваете, господин Гебхард. Я человек широких взглядов и представляю современное течение в Церкви. Позвольте спросить: как именно вы намерены решить эту проблему?

Гебхард положил предплечья на столешницу и снова медленно сложил руки. Выражение его лица дало священнику исчерпывающее представление о том, каким беспощадным переговорщиком бывает этот человек.

— Хорошо, раз вы настаиваете. Я сделаю так, чтобы причина для этой свадьбы исчезла. И прошу — избавьте меня от благочестивых комментариев. Я регулярно бываю в церкви и жертвовал немалые суммы. Но в подобные дела я не позволю вмешиваться никому. Даже человеку Божьему.

— А что если я посоветую вам не тащить дочь к какому-нибудь шарлатану, который, возможно, навсегда лишит её способности иметь детей, а доверить её мне? У меня есть нужные связи. Я могу обеспечить, чтобы всё было сделано профессионально — в лучших медицинских условиях.

Гебхард широко открыл глаза.

— Вы… что? Вы — католический священник — советуете моей дочери сделать аборт и ещё собираетесь это устроить? Должно быть, я вас неправильно понял.

Тильзен с улыбкой покачал головой и сложил руки.

— Я уже сказал: я представляю пусть небольшую, но решительную группу духовных лиц, которые понимают повседневные страдания людей и хотят помогать им с ними справляться. Мы убеждены: обрекать человека на предотвратимые муки не может быть волей Бога. Если мы получим должную поддержку, то сможем расти и помогать всё большему числу людей в беде. Доверьтесь мне, господин Гебхард, и позвольте поговорить с Джессикой.

В глазах Райнера Гебхарда мешались изумление и недоверие — но в конце концов он кивнул.

— Господин пастор Тильзен, вы застали меня врасплох — признаю. Но если вам и впрямь удастся решить это дело так, чтобы моя дочь впоследствии не возненавидела меня, — можете рассчитывать на мою поддержку везде, где она вам понадобится.

После получасового разговора с пастором Тильзеном Джессика пришла к выводу, что торопиться со свадьбой не стоит: отцу нужно сначала спокойно познакомиться с Даниэлем. Аборт поначалу вызвал у неё внутренний протест — но то, что его советовал служитель католической церкви, в конечном счёте оказалось решающим доводом.

В тот же вечер связной Тильзена позвонил Дитмару Крёмеру в Южную Африку, а тот, в свою очередь, связался с профессором Грассманом в Ахене — договориться о дате приёма для Джессики Гебхард.

Братство Симонитов обрело нового покровителя. И прежде всего — покровителя состоятельного.

Глава 19.

12 мая 1969 года — Ватикан.

Юрген Денгельман медленно повернулся вокруг своей оси, запрокинув голову так, что шея затекла. Взгляд его скользнул по бронзовому балдахину Бернини над алтарём, а затем поднялся к латинским словам, опоясывавшим нижний край купола.

«Ты — Пётр, и на этом камне Я создам Церковь Мою. Тебе дам ключи Царства Небесного», — перевёл он про себя.

Юрген знал, что каждая из этих золотых букв была высотой в два метра. То, что снизу они казались такими ничтожно малыми, снова и снова напоминало ему о колоссальных, почти неправдоподобных размерах храма. Собор был настолько исполинским, что Юрген утратил всякое чувство расстояний и соотношений. Едва войдя внутрь, он надолго замер у порога, не в силах оторвать взгляд. Богато украшенные орнаментами арки сводов центрального нефа парили на высоте сорока пяти метров — и всё же казалось, что он стоит под открытым небом.

Он свернул налево и опустился на деревянную скамью в боковом нефе, перед одним из алтарей. В то утро здесь было оживлённо. Небольшие стайки людей семенили вслед за экскурсоводами. Другие застывали поодиночке или парами перед драгоценными статуями и полотнами, поражённые до немоты, и устраивали настоящие грозы вспышек. По мраморному полу степенно проходили мужчины в чёрном — такие же, как он сам. По лицам их Юрген угадывал: здесь они чувствуют близость к своему Господу.

Он откинулся на спинку скамьи и позволил великолепию собора воздействовать на него — спокойно, без спешки. Но, в отличие от большинства окружавших его священнослужителей, его мысли в этот миг вращались не вокруг Бога.

Он сделал решающий шаг.

Некоторые члены братства прибыли в Рим раньше него, однако занимали незначительные посты. Он же в этот день должен был приступить к обязанностям высокопоставленного сотрудника нового ведомства. Изначально епископ Френцен намеревался назначить его секретарём в Ватиканский банк, и Юрген уже почитал это невероятной удачей. Но когда епископ Беннинг незадолго до отъезда в Рим сообщил ему, что сам Папа определил его в новую ватиканскую службу финансового надзора, он едва мог поверить своему счастью. Лично от Папы Климента XV он получит полномочия проверять финансовое состояние отдельных администраций.

И он будет их проверять.

Так он оказался на месте, бесценном для братства. Даже его заклятый соперник Фридрих фон Кайпен передал через связного поздравления — и это доставило Юргену особое, острое удовлетворение. Бросив взгляд на наручные часы, он поднялся и пересёк собор в направлении заднего выхода, то и дело уклоняясь от туристов, которые, словно загипнотизированные, устремляли взгляды к потолку или к очередному художественному шедевру, совершенно не замечая, что творится под ногами.

Выйдя наружу, он прошёл мимо нескончаемой толпы, которая, точно пёстрая толстая змея, тянулась к собору Святого Петра. Повернув направо, он двинулся под колоннадами к боковому входу в Ватикан — в нескольких шагах от Кампо-Санто-Теутонико, исторического немецкого кладбища.

Молодой швейцарский гвардеец пропустил его, едва Юрген предъявил письмо от доктора Райнэрта, руководителя Кампо-Санто. Встречу устроил епископ Беннинг: Райнэрт был родом из Трира и должен был помочь Юргену освоиться в первые дни ватиканской жизни.

Минуту спустя Юрген протиснулся через маленькую кованую калитку в высокой стене и оказался на кладбище, которое с его яркими цветниками, строгими кипарисами и развесистыми пальмами куда больше напоминало тропический сад, нежели место последнего упокоения. На протяжении веков здесь находили вечный покой прелаты и аристократы, художники и паломники. При небольшой церкви, в чьей интимной тишине группы верующих могли совершать богослужение, не потревоженные туристическим потоком, это место — признанное экстерриториальным по Латеранскому договору 1929 года — давно стало негласной точкой встреч для «немецких римлян» и гостей из немецкоязычных стран.

Юрген на мгновение остановился, наслаждаясь тишиной. После давки в соборе Святого Петра здесь и впрямь чувствовался другой мир. Его взгляд скользнул по выветрившимся надгробным плитам с немецкими надписями, задержался на памятных табличках в обрамлении пёстрой зелени — и наконец устремился к двухэтажному зданию, пристроенному под прямым углом к маленькой церкви. За одним из окон второго этажа мелькнуло смутное движение. Он сделал несколько шагов вперёд и различил тёмный силуэт, возившийся с оконной задвижкой.

Пожилой мужчина с серебристо-седыми волосами высунулся наружу и помахал ему.

— Момент! Я спущусь и открою вам дверь.

Минуту спустя тот же мужчина в чёрном, дружелюбно улыбаясь, протянул Юргену руку.

— Добро пожаловать в Рим, господин Денгельман. Я — Гюнтер Райнэрт. Надеюсь, дорога прошла без затруднений?

— Благодарю, всё прошло отлично. — Юрген широким жестом обвёл кладбище. — У вас тут настоящий маленький рай.

Доктор Райнэрт посмотрел на него с лёгкой странностью во взгляде.

— Но ведь именно это нас и ждёт после смерти. Рай. Разве не так?

Под взглядом этих живых серых глаз Юргену вдруг стало не по себе. Что-то внутри предупреждало его: будь осторожен.

— Да, конечно, — произнёс он быстрее, чем намеревался.

Ещё две-три секунды Райнэрт изучал его лицо, затем медленно кивнул — словно ответ его удовлетворил. Он положил Юргену руку на плечо и мягко направил его вперёд, другой рукой указывая на открытую дверь.

— Прошу, проходите.

Единственной роскошью в тесном кабинете доктора Райнэрта был книжный шкаф во всю стену, уставленный толстыми томами, большей частью в кожаных переплётах. Напротив письменного стола — явно слишком громоздкого для этой комнаты — вокруг низкого деревянного столика теснились три старомодных мягких кресла. Опускаясь в одно из них, Юрген поймал себя на мысли: работать в такой тесноте он бы не смог. Ему стало любопытно, неужели во всём здании не нашлось комнаты попросторнее.

Райнэрт сел напротив.

— Итак, господин Денгельман, для вас начинается новый этап служения Церкви. Большинство священников считают призыв в Рим большой честью. Как вы сами к этому относитесь?

Снова этот странный взгляд — испытующий, почти выжидательный, источающий едва уловимое превосходство. Юргена опять посетило смутное чувство, что этого человека стоит опасаться, хотя объяснить почему он бы не смог. Тем не менее он сумел улыбнуться.

— Разумеется, это большая честь, и я не уверен, что заслужил право быть здесь. Но с Божьей помощью постараюсь достойно исполнить новую задачу — во благо Церкви.

Райнэрт кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Во благо Церкви, да. Епископ Беннинг позаботился о том, чтобы вас здесь уже знали как финансового эксперта. Ваше имя в последнее время всплывает всякий раз, когда речь заходит о денежных вопросах, — и это было лишь делом времени, когда вас вызовут. Должен признаться, в финансовых делах я понимаю ровно столько, сколько необходимо мне как руководителю Кампо-Санто. На мой взгляд, главная задача духовного лица — не добывать деньги и не управлять ими.

Он сделал короткую паузу, давая Юргену возможность возразить. Когда тот лишь ответил намеренно нейтральным взглядом, Райнэрт продолжил:

— Но, разумеется, финансами Церкви тоже кто-то должен управлять. Как вы понимаете исходную сущность «бедной Церкви», господин Денгельман?

Вопрос оказался не столь неожиданным, как, вероятно, рассчитывал Райнэрт, — и это придало Юргену уверенности. Он ожидал чего-то подобного. Райнэрт прощупывал его мировоззрение. Что ж, Юрген готов был дать ему именно то, что нужно.

— Я считаю, — произнёс он ровно и взвешенно, — что «бедная Церковь» определяется не имуществом, которым она владеет, а поступками её членов. Пока мы, служители этой Церкви, не живём в роскоши и используем финансовые средства во имя человечности и любви к ближнему — мы действуем не вопреки заповедям Господа, но в согласии с ними. Если бы Церковь сегодня продала все свои произведения искусства и недвижимость и раздала вырученное нуждающимся, многим сразу стало бы легче. Но весьма скоро — когда деньги иссякли бы — тем же нуждающимся стало бы хуже, чем прежде, ведь у нас не осталось бы возможности помогать. Пришлось бы закрыть детские сады, социальные службы и больницы; десятки тысяч людей по всему миру голодали бы. Не стало бы миссионеров — мы не могли бы содержать миссии. В конце концов люди упрекнули бы нас в том, что мы бросили их, поступили безответственно. Верующие превратились бы в сомневающихся, а сомневающиеся отвернулись бы — потому что утратили доверие и к Церкви, и к Богу. Мы превратились бы всего лишь в сборище беспомощных нищих, обречённых на бездеятельное созерцание чужой беды. Нет, доктор Райнэрт, я не думаю, что именно такой «бедной Церкви» хочет от нас Бог. Я верю: нам следует приумножать церковное имущество, чтобы творить добро там, где оно необходимо. Именно поэтому я с радостью принял призыв в Рим — и следую тем самым своей вере.

Наступила долгая пауза.

Доктор Райнэрт опустил голову, и казалось, что он, уйдя в себя, читает беззвучную молитву. Затем он резко поднялся и подошёл к маленькому окну, из которого над зелёным кладбищем открывался вид на купол собора Святого Петра. Сцепив руки за спиной, он произнёс негромко, почти вскользь:

— В Ватикане немало священнослужителей, которые не слишком рады новой структуре, к которой вы теперь принадлежите.

Он резко обернулся — и снова одарил Юргена той самой дружелюбной улыбкой, от которой у того непроизвольно обострялось внимание. Юрген смотрел на него в напряжённом ожидании. Райнэрт ещё не закончил. Главное — суть, нечто личное, обращённое именно к нему — ещё не прозвучало.

Но Райнэрт так и не сказал этого. Вместо этого он вернулся к креслам и сел.

— Во всяком случае — желаю вам всего наилучшего в вашей ответственной деятельности. А теперь расскажите мне о Трире и епископе Беннинге. Я давно там не был. Могу предложить вам кофе?

Пугало, как стремительно этот человек умел переключаться с существенного на поверхностное. Юрген рассказал ему о язве желудка, которая мучила доктора Беннинга, и о новых проектах, которые епископ намеревался осуществить в Трире. Райнэрт то и дело вставлял вопросы о священниках и политиках, которых знавал прежде. О будущей работе Юргена не было сказано больше ни слова — и он был этому искренне рад.

Когда через час они расстались, доктор Райнэрт заверил его, что Юрген в любое время может обратиться за помощью. Напоследок он вручил ему временный пропуск для свободного передвижения по территории Ватикана — до оформления собственного удостоверения должно было пройти ещё несколько дней.

Юрген сунул документ в карман, сдержанно поблагодарил руководителя Кампо-Санто и вышел — намеренно не замечая пристального, настороженного взгляда, который провожал его до самых ворот.

Выйдя с кладбища на открытый воздух, он взглянул на часы. До вступительного визита к кардиналу Бертулли, руководителю ведомства, оставался почти целый час. Ватиканские сады, — решил Юрген. Об их великолепии он уже слышал достаточно, чтобы захотеть убедиться лично.

Он повернул налево и двинулся вдоль исполинских стен собора Святого Петра к маленькой караульной будке. Перед ней нёс службу молодой человек в яркой исторической форме швейцарской гвардии, смотревший на приближавшегося Юргена с подчёркнутой серьёзностью. Солдат бегло взглянул на письмо доктора Райнэрта, чётко отдал честь и пропустил его.