Как почти каждое утро, они сидели после завтрака в кабинете епископа и разбирали распорядок дня. Внезапно грузный мужчина откинулся на спинку кресла и пристально уставился на Юргена поверх письменного стола. Почувствовав на себе этот изучающий взгляд, Юрген позволил себе лёгкую улыбку.

— Ваше преосвященство, мне кажется, вас занимает какая-то трудная мысль. Не поделитесь ли ею со мной? Быть может, я смогу помочь.

Епископ помедлил несколько секунд — словно и вправду взвешивал предложение, — рассеянно перебирая пальцами цепочку нагрудного креста. Однако решение было принято им давно: если кто и способен раздобыть деньги, так только этот молодой человек.

— В самом деле, есть одно дело, которое лежит у меня на сердце. Несколько недель назад мы уже говорили о плачевном состоянии наших церковных домов престарелых. Стыд и срам — в каких условиях там доживают свой век люди. Средств на капитальный ремонт у нас нет. А рядом — новые частные учреждения, открывшиеся в последние годы: оснащённые по последнему слову техники, без облупившейся краски и ржавых батарей, с образцовым уходом. Оттого церковные дома принимают всё меньше новых постояльцев. Я думаю о масштабной кампании по сбору пожертвований — специальный сбор в приходах и, возможно, один-два состоятельных мецената. Вы уже доказали, Денгельман, что умеете располагать людей к щедрости. Именно поэтому я хотел бы поручить это дело вам.

— Какая сумма необходима для ремонтных работ?

Беннинг устало махнул рукой.

— Всей суммы нам пожертвованиями не собрать никогда.

Юрген снова улыбнулся — спокойно, уверенно.

— И всё же назовите мне её, ваше преосвященство.

— Почти два миллиона немецких марок.

Молодой секретарь, не изменившись в лице, аккуратно записал цифру в блокнот.

— Я посмотрю, что можно сделать, ваше преосвященство. Если я вам сейчас больше не нужен, я бы хотел приступить немедленно.

Епископ молча кивнул. Юрген поспешил к себе. Плотно притворив за собой дверь, он позволил улыбке стать шире. Его час пробил — он чувствовал это с той ясностью, которая не оставляет места сомнениям. Он подошёл к столу и снял телефонную трубку, чтобы позвонить Ульфу — своему связному в Братстве.

Две недели спустя Юрген положил перед епископом чек на два миллиона немецких марок. Его выписал некий Дитмар Крёмер — предприниматель из Южной Африки, которого Юрген представил как дальнего родственника.

Епископ Беннинг держал чек в обеих руках и недоверчиво качал головой — раз, другой, третий.

— Денгельман, вы начинаете меня пугать. С таким организаторским талантом вы, во всяком случае, далеко пойдёте.

В тот же день епископ долго говорил по телефону с кардиналом Бернхардом Френценом, заместителем руководителя Ватиканского банка.

Глава 16.

4 июня 1968 года — Кимберли.

Фридрих только что закончил разговор с Куртом Шоллером, когда дверь с треском распахнулась. Йосс одним прыжком вылетел из-под стола и злобно зарычал. В кабинет ворвалась Эвелин — руки в движении, голос срывается.

На собаку она не обратила ни малейшего внимания.

— Ты не можешь так поступить, Фридрих! Я этого не допущу. Мальчику всего девять лет!

Одним коротким жестом Фридрих отослал овчарку обратно под стол. Затем спокойно взглянул в раскрасневшееся лицо жены. На краткий миг ему почудилось, что она готова его ударить.

— Чего я не могу сделать, Эвелин? — осведомился он с тем невинным видом, который давался ему особенно легко, когда он прекрасно знал ответ.

— Пять минут назад приходил Ханс, чтобы забрать Германа на первый «урок-тренировку». Мальчик должен учиться обращаться с винтовкой. Это не может быть всерьёз!

Фридрих засмеялся громко и охотно — не потому, что находил ситуацию смешной, а потому, что знал: этот снисходительный смех унижает Эвелин вернее любых слов.

— Дражайшая Эвелин, ты сама только что совершенно верно заметила: моему сыну уже девять лет. Самое время учиться защищаться.

Она подошла вплотную к массивному письменному столу. Грудь её часто вздымалась. Он ощутил её дыхание — и на короткий, неприятный самому себе миг ситуация показалась ему почти возбуждающей.

— Он ещё маленький ребёнок. Он может пораниться. Он может убить себя. Ты готов подвергать опасности собственного сына? Я этого не допущу!

Он снова расхохотался. Потом вольготно откинулся в кресле и заложил руки за голову.

— Твоё мнение здесь никто не спрашивает, Эвелин. Герман больше не маленький ребёнок — он на пути к тому, чтобы стать мужчиной. Пора начать эту часть его воспитания. Это моя забота, и мне было бы приятно, если бы ты сосредоточилась исключительно на своей. Разговор окончен.

Он наугад потянул к себе одну из папок, лежавших на столе, и демонстративно углубился в чтение.

— Я этого не допущу, — упрямо повторила Эвелин.

— У тебя не будет выбора, — произнёс он, не поднимая глаз. — А теперь иди и займись Францем. Я, впрочем, сильно сомневаюсь, что мой младший в девять лет окажется готов. Он слишком пошёл в мать.

Эвелин смотрела на мужа так, словно не могла поверить собственным ушам. Потом резко развернулась на каблуках и вышла — кипя, но безмолвная.

Фридрих потянулся к телефону. Когда вскоре из глубины двора донеслись приглушённые хлопки выстрелов, он запустил руку под стол и неторопливо погладил Йосса по загривку.

Тем временем Эвелин стояла у окна своей комнаты на втором этаже и смотрела на залитый солнцем песчаный двор. Когда Ханс пришёл во второй раз, чтобы забрать Германа, она встала перед сыном, заслонив его собой. Ханс посмотрел на неё — не жёстко, скорее с тихой печалью.

— Госпожа фон Кайпен, не создавайте себе лишних страданий. С Германом ничего не случится — я за ним прослежу. Ему понравится, поверьте мне.

Она хотела закричать на него, броситься, защищать сына зубами и ногтями — и всё же лишь стояла, опустив плечи, и прошептала:

— Но он ещё ребёнок, Ханс. Он мой ребёнок.

Они вышли из комнаты — Ханс с каменным лицом, Герман в нетерпеливом предвкушении, — и что-то внутри неё надломилось. Плакать она уже не могла: все слёзы, которые можно было выплакать, она истратила за эти годы без остатка. Вместо них холодная железная рука сжала сердце и начала давить — медленно, неумолимо.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она в стекло. — Если бы ты только знал, как сильно я тебя ненавижу.

Глава 17.

18 июля 1968 года — Ватикан.

Джузеппе Леонардо Варетто, принявший после избрания имя Климент XV, молча разглядывал трёх высоких сановников, сидевших перед его письменным столом. Пальцы он сложил шатром, соединив лишь кончики, — жест привычный, почти ритуальный. Два кардинала и епископ опустили глаза и терпеливо ждали. Семидесятиоднолетний глава католической церкви слыл человеком глубоко рассудительным, и его ближайшие сотрудники давно научились распознавать эти минуты молчания, неизменно предшествующие важному разговору. Некоторые были убеждены: в такие мгновения понтифик ведёт безмолвную беседу с Богом, прося наставить его на верный путь.

Наконец Святой Отец чуть заметно кивнул и опустил руки на колени.

— Мы учредим новое ведомство, задачей которого станет составление точной картины имущества Святого Престола. Вы его возглавите. В скором времени к вам прибудет финансовый эксперт — молодой священник из Германии, которого настоятельно рекомендовал нам кардинал Френцен. Кардинал намеревался сделать его своим личным секретарём, однако я полагаю, что в новом ведомстве от этого молодого человека будет значительно больше пользы.

Кардинал Эрнесто Бертулли выждал несколько секунд, убедившись, что папа не намерен продолжать, и чуть подался вперёд.

— Ваше святейшество, убедить префектов раскрыть финансовую отчётность своих администраций будет крайне непросто.

Климент XV не торопился с ответом.

— Я наделю вас необходимыми полномочиями. Можете идти.

Высокие духовные лица покинули папский кабинет. Святой Отец возложил на них задачу трудную — если не вовсе неразрешимую. Они уходили с одной общей мыслью: кем же окажется этот молодой священник из Германии?

Глава 18.

30 сентября 1968 года — Регенсбург.

Юная девушка у двери приходского дома выглядела так, словно весь мир рухнул у неё под ногами. Пряди обесцвеченных волос беспорядочно падали на лицо, тёмные круги под глазами говорили о долгих бессонных ночах. Верхние пуговицы светло-голубой блузки были застёгнуты в неверные петли — мелкая деталь, красноречиво завершавшая портрет человека, утратившего опору.

Пастор Герхард Тильзен мягко улыбнулся ей.

— Дочь моя, чем я могу тебе помочь?

Она тотчас закрыла лицо руками и разрыдалась — надрывно, без удержу. Пастор отступил в сторону, освобождая проход.

— Заходи и расскажи мне о своей беде.

Она на мгновение заколебалась, но всё же переступила порог, не переставая всхлипывать. Тильзен провёл её в кабинет, усадил на жёсткий стул для посетителей, придвинул свой и сел рядом. Девушка подняла на него покрасневшие глаза — и, казалось, ещё раз взвешивала: можно ли довериться этому высокому светловолосому священнику?

— Господин пастор, я в таком отчаянии…

Он кивнул.

— Дитя моё, я постараюсь помочь тебе. Но для этого ты должна рассказать мне, что тебя так гнетёт.

Неловко, дрожащими пальцами, она вытащила из сумочки носовой платок и промокнула влажные щёки.

— Это… у меня есть жених, он служит на флоте. Я вижу его раз в два-три месяца, и в последний раз мы… мы же так редко видимся, и я решила: если я не…

— Ты решила, что если не отдашься ему, то он тебя бросит?

Она залилась румянцем и молча кивнула.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Хм… Ты беременна?

Она снова закрыла лицо руками и неудержимо разрыдалась. Тильзен терпеливо ждал, пока волна немного схлынет. Потом наклонился вперёд и осторожно накрыл ладонью её руку, судорожно сжимавшую смятый платок.

— И теперь ты сказала ему об этом, а он больше не хочет тебя знать?

Она резко вскинула голову.

— Нет! То есть… да — но нет! Он обрадовался. Он сказал, что хочет на мне жениться.

Тильзен убрал руку и посмотрел на неё с лёгким недоумением.

— Но тогда всё в порядке. В чём же тогда беда? И в чём, собственно, моя помощь?

— Мой отец и слышать не желает о свадьбе. Потому что Даниэль — так зовут моего жениха — по его мнению, недостаточно хорош для меня. Отец говорит, что Даниэлю нужны только мои деньги.

— Твой отец знает о беременности? — ровным голосом спросил пастор.

— Нет, ради Бога! Это только всё ухудшит. Ему безразлично, счастлива я или нет. Лишь бы будущий зять Райнера Гебхарда был из приличной семьи. А я люблю Даниэля, и мне всё равно, что его родители бедны.

Она снова поднесла платок к глазам и потому не заметила едва уловимого движения, пробежавшего по лицу Тильзена при звуке этой фамилии.

— Гебхард? Со сталелитейного завода «Гебхард»?

— Да, это мой отец.

Тильзен снова взял её руку и ободряюще сжал.

— Не тревожься, дитя моё. Я поговорю с твоим отцом. Всё образуется. Уповай на Бога.

Гебхард. Надо же. Он ясно видел, как в её глазах вспыхнула надежда.

— Правда? О, благодарю вас! Может быть, он вас послушает — он ходит в церковь каждое воскресенье.

Райнер Гебхард ничуть не удивился, когда секретарша сообщила ему после обеда, что пастор Тильзен просит о встрече. Молодой священник с прогрессивными проповедями. Ждал пожертвований — вот и явился. Гебхард провёл ладонью по коротко стриженным седым волосам и велел впустить его.

Когда Тильзен вошёл в просторный кабинет, Гебхард заметил, как взгляд пастора мгновенно скользнул по стенам — и задержался. Не без удовольствия хозяин отметил это.

— Все — старые мастера, — пояснил он, поднимаясь из-за стола. — Обошлись мне в небольшое состояние, но коллекция — одна из моих слабостей. Добрый день, господин пастор.

Он протянул руку; Тильзен пожал её крепко, без лишней почтительности.

— Добрый день, господин Гебхард. Рад познакомиться лично. На службе я видел вас уже не раз.

— Бываю на воскресной мессе, когда позволяет время. Присаживайтесь, прошу вас.

Тильзен опустился в кресло и почти утонул в мягкой обивке. Весь кабинет дышал дорогостоящей основательностью. Когда Гебхард снова устроился за своим монументальным письменным столом и сложил руки, в нём безошибочно угадывался человек, привыкший, чтобы последнее слово оставалось за ним.

— Итак, господин пастор, чем могу быть вам полезен?

— Речь о вашей дочери.

Гебхард поднял брови.

— О Джессике? И что же, связанное с моей дочерью, заставило пастора лично нанести мне визит?

— Сегодня утром она приходила ко мне в приходской дом, — осторожно начал Тильзен. — Она была в полном отчаянии.

В одно мгновение с лица крупного мужчины слетела вся любезность.

— Это из-за её навязчивой идеи с этим бездельником? Нам не о чем говорить: этого не будет, и точка.

Тильзен примирительно приподнял руку.

— Одну минуту, господин Гебхард. Есть важная деталь, о которой вы пока не знаете.

Гебхард на мгновение замер. Потом лицо его потемнело, кулак опустился на столешницу.

— Только не говорите мне, что она ждёт ребёнка от этого типа!

— Именно это я и пришёл вам сообщить.

Гебхард вскочил.

— Проклятая мерзость! Я ему шею сверну! Такой ублюдок…

Он вдруг спохватился — видимо, вспомнил, кто сидит напротив. Провёл рукой по волосам и тяжело опустился обратно в кресло.

— Простите, господин пастор. Я просто ошеломлён. Этот охотник за наследством сделал это намеренно!

Гебхард схватил телефон и нажал кнопку.

— Позвоните домой. Джессика должна немедленно приехать. Мне нужно с ней поговорить.

Положив трубку, он снова взглянул на Тильзена.

— Благодарю вас за информацию, господин пастор. Я знаю, что нужно сделать, и это едва ли придётся вам по вкусу. Так что, пожалуй, лучше вам уйти до того, как появится Джессика.