— Дело, господин фон Кайпен, в том, что один из лучших адвокатов Берлина слегка поссорился с законом — провернул несколько денежных сделок, которые были, скажем так, не вполне… безупречными.

Фридрих был поражён той лёгкостью, с какой Шоллер рассказывал ему о собственных махинациях.

— Вам ведь ясно, что тем самым вы дали мне козырь на случай судебного разбирательства?

— Совершенно ясно, господин фон Кайпен. И скажу вам кое-что ещё. Я терпеть не могу этого жирного стяжателя и поехал с ним лишь по одной причине: это была хорошая возможность поскорее исчезнуть из Германии.

Несколько секунд они молча мерили друг друга взглядами. Затем Фридрих поднялся. Держаться настороже. Ничем не выдавать.

— Что ж, посмотрим, успел ли господин фон Зеттлер пересчитать своё наследство.

Геральд фон Зеттлер встретил их мрачным взглядом. На столике у его кресла лежала пачка банкнот, на которую он и указал.

— Десять тысяч марок, господин фон Кайпен. Десять тысяч! Из миллионного состояния. О чём вы вообще думали?

Фридрих удивлённо поднял брови.

— Десять тысяч — это огромная сумма. Я даже не предполагал, что Герман оставит столько человеку, с которым у него, по существу, не было почти никаких отношений.

Фон Зеттлер глубоко втянул воздух, но промолчал, лишь покосился на часы.

— Думаю, сегодня вечером я рано удалюсь к себе, чтобы обсудить с господином Шоллером дальнейшие шаги. Но уже сейчас могу заверить вас: этой смехотворной суммой меня не купить. Возможно, и вы проведёте сегодняшний вечер с пользой — подумаете, как нам прийти к соглашению, которое устроит всех.

Ещё один взгляд на часы.

— А пока — пойду освежусь. Дорога была долгой и утомительной. На какое время назначен ужин?

Фридрих выдавил учтивую улыбку.

— Предлагаю через час — так у вас останется время для вашего разговора. Если понадобится что-либо ещё, обращайтесь к Джасмин.

С этими словами он вышел.

В кабинете Фридрих налил себе коньяку и опустился в одно из массивных кожаных кресел. Слова Геральда фон Зеттлера вертелись в голове: «Возможно, и вы проведёте сегодняшний вечер с пользой — подумаете, как нам прийти к соглашению, которое устроит всех».

Он так и сделает. Только его размышления пойдут совсем не в ту сторону, в какую рассчитывает Геральд фон Зеттлер.

На следующее утро Фридрих поднялся с рассветом.

Ужин накануне прошёл в ледяной атмосфере: все тщательно избегали темы завещания, говорили о пустяках, и Геральд фон Зеттлер лишь изредка вставлял пару слов. Единственным, кто держался почти вызывающе непринуждённо, был Курт Шоллер. Сразу после ужина они с Геральдом удалились вдвоём.

Фридрих несколько раз просыпался среди ночи. Когда первые лучи рассвета позволили различить предметы в комнате, он встал.

С дымящейся чашкой кофе в руке он вышел на веранду и сел в одно из плетёных кресел. Он любил эти ранние часы — когда весь дом ещё спит и тишина дарит ощущение, будто он один на всём белом свете. Прекрасная утопия.

Погружённый в мысли, он вздрогнул, когда дверь резко распахнулась и на веранду вышел Курт Шоллер.

— Ах, доброе утро, господин фон Кайпен, — произнёс он весело.

В отличие от Фридриха, он нисколько не выглядел удивлённым, застав хозяина бодрствующим в столь ранний час.

— Доброе утро, господин адвокат. Судя по вашему расположению духа, вчерашняя беседа с господином фон Зеттлером прошла успешно. Не хотите чашку кофе?

Шоллер покачал головой и опустился в кресло рядом.

— Нет, благодарю. Кофе я не пью никогда. Что же касается вашего замечания… сформулирую так: прошлой ночью я нашёл именно то, чего хотел господин фон Зеттлер, — решение, которое с абсолютной уверенностью устроит обе стороны. Для последних деталей мне ещё нужна ваша помощь, но это не должно составить труда.

Фридрих поставил чашку на столик.

— Вот как… «с абсолютной уверенностью», значит. Вы заинтриговали меня, господин адвокат.

— Бедняга господин фон Зеттлер этой ночью, к сожалению, скончался, — произнёс Шоллер таким будничным тоном, словно сообщал о завтрашней погоде.

Мышцы Фридриха напряглись. Он широко раскрытыми глазами смотрел на Шоллера.

— Что вы сказали? Фон Зеттлер мёртв? Как? Что произошло?

Ухмылка адвоката сделалась шире.

— Ну, несчастный задохнулся — подушка была прижата к его лицу. А может, сердце просто остановилось, когда он запаниковал. Оно у него и без того давно барахлило — вот зачем ему были нужны все эти лекарства.

— Вы…

— Я сделал то, для чего господин фон Зеттлер, по существу, меня и нанял: уладил наследственное дело.

Он коротко рассмеялся.

— К сожалению, мой клиент более не в состоянии оплатить мои услуги. Но, быть может, вы окажете любезность и сделаете это за него.

Глаза Фридриха сузились.

— Я даже не знаю, что сказать, господин Шоллер. Что заставляет вас думать, будто я одобрю убийство и ещё заплачу вам за него?

Шоллер смотрел на него с прежней весёлостью.

— Две вещи, господин фон Кайпен. Во-первых, моё знание людей, которое подсказывает: вы открыты таким… нестандартным решениям. А во-вторых — отчаянная смелость. Я уже упоминал, что в Германии почва под моими ногами слишком раскалилась. Я хотел бы остаться здесь и работать на вас. Считайте моё быстрое «решение» вашей проблемы просто заявлением о приёме на должность.

Долгое время они смотрели друг другу в глаза. Наконец Фридрих кивнул.

— Я ценю людей, способных в нужный момент принять верное решение. Думаю, вы мне пригодитесь. Но предупреждаю: я тоже ни перед чем не остановлюсь, если понадобится найти «решение» для очередной проблемы. — Он выдержал паузу. — А теперь скажите, что именно вы имели в виду под «последними деталями», для которых вам нужна моя помощь?

— Ну, как я уже сказал — у него остановилось сердце. Возможно, вы знаете врача, который мог бы это подтвердить…

Менее чем через час доктор Фисслер стоял у тела, предварительно ознакомившись с лекарствами фон Зеттлера, и заполнял свидетельство о смерти.

Геральд фон Зеттлер официально скончался от инфаркта.

Глава 07.

9 августа 1961 года — Трирский собор

Епископ доктор Герхард Беннинг взирал на них с нескрываемой гордостью — так смотрит садовник на только что распустившиеся цветы, не подозревая, что один из них ядовит.

— Дорогие братья, великий момент настал. Вся община собралась, чтобы отпраздновать ваше рукоположение. Поэтому я спрашиваю вас: готовы ли вы исполнять священническое служение как верные сотрудники епископа и, под водительством Святого Духа, добросовестно пасти стадо Христово?

Голоса слились в единый хор:

— Готов.

Я готов вести стадо Христово в будущее — под руководством Симонитов, — добавил про себя Юрген Денгельман, и уголки его губ едва заметно дрогнули.

— Готовы ли вы служить слову Божию, осознавая свою ответственность, возвещать его и являть вашим прихожанам пример католической веры?

— Готов.

Я явлю им католическую веру так, как вам и не снилось.

— Готовы ли вы поддерживать бедных и больных и помогать нуждающимся?

— Готов.

Мы окажем им ту поддержку, которая им действительно нужна.

— Готовы ли вы ежедневно всё теснее соединяться со Христом во славу Божию и во спасение людей?

— С Божьей помощью готов.

— Обещаете ли вы мне и моим преемникам почтение и послушание?

— Обещаю.

Я стану самым послушным учеником, какого вы только можете себе представить. А что касается ваших преемников — у меня на этот счёт уже есть весьма конкретные соображения.

— Сам Бог да завершит доброе дело, которое Он начал в тебе.

Под сводами собора торжественно зазвучала Литания всем святым. Когда последний её стих растворился в тишине, молодые диаконы медленно опустились на пол и простёрлись ниц — лицом вниз, в полном безмолвии. Прошения следовали одно за другим, и наконец каждому предстояло выйти вперёд.

Юрген был вторым в очереди.

Когда он встал на колени перед епископом и тот молча возложил на него руки — этот древний жест, которым со времён апостолов передаётся посвящение в священство, — Юрген медленно поднял голову и встретился с Беннингом взглядом.

Запомните моё имя, ваше преосвященство. Запомните моё имя.

После того как новопосвящённым вручили столы и облачения для мессы и они оделись, последовало помазание рук святым миром. Юрген снова устремил взгляд на епископа — но на этот раз в дело вступило то, чему их учили в братстве.

Глаза должны говорить.

Он сосредоточился на Беннинге с полной, почти медитативной отрешённостью от всего остального и представил себе, что этот человек — живой ключ к заветной цели. Вся воля, весь внутренний жар были сжаты в одну мысль, брошенную в пространство между ними:

Я восхищаюсь тобой.

Он давно знал этот эффект. При должной концентрации восхищение отражалось во взгляде с почти физической осязаемостью. Поначалу он и сам не верил в это — пока не отработал приём с куратором братства до совершенства. После нескольких месяцев упражнений он научился почти безошибочно чувствовать тот момент, когда что-то в собеседнике мягко, незаметно переламывалось — и симпатия возникала словно ниоткуда.

Епископ вдруг замер — едва уловимо, на долю секунды.

Затем он крепче сжал руки Юргена, и тот ощутил это почти физически: тёплую волну расположения, которую сановник внезапно и необъяснимо проникся к молодому священнику.

Это сработало лучше, чем я ожидал.

После того как им подали чашу и патену с вином и хлебом, они вместе совершили Евхаристию. Священные слова звучали под древними сводами собора, и Юрген произносил их безупречно — с той выверенной искренностью, которой позавидовал бы любой актёр.

Когда месса завершилась и новопосвящённые стояли перед собором в окружении родственников и знакомых, секретарь епископа тихо приблизился к Юргену и вложил ему в руку сложенную записку.

Юрген развернул её — неторопливо, точно не желая выдавать торжество, уже поднимавшееся внутри горячей волной.

Епископ Беннинг приглашал его назавтра явиться в ординариат.

Беннинг поднял взгляд от письменного стола, когда секретарь проводил Юргена в кабинет. Высокие книжные шкафы, тяжёлые портьеры, запах старой кожи и воска — всё здесь дышало властью, освящённой столетиями. Юрген, с безупречно разыгранным благоговением, поклонился и поцеловал епископский перстень.

— Ваше преосвященство…

— А, вот вы и здесь, Денгельман. Присаживайтесь, пожалуйста.

Епископ указал на стул с тёмно-красной обивкой. Юрген едва успел опуститься на него, как Беннинг, не склонный к долгим предисловиям, сразу перешёл к делу:

— Я пригласил вас, потому что хочу поговорить о вашей будущей службе в Церкви. Что вы себе представляете? Есть ли у вас какое-нибудь желание?

Юрген ответил взглядом, в котором смирение и восхищение были смешаны в тщательно выверенной пропорции.

— Мне было бы отрадно, если бы вы сами назначили мне место, где я смогу лучше всего служить Богу и Церкви. Какую бы задачу вы ни предназначили мне, я выполню её с полным послушанием и самоотдачей.

Беннинг благосклонно кивнул.

— Расскажите мне, когда вы впервые услышали Божий призыв.

— Хм, как бы это объяснить, ваше преосвященство… — Юрген выдержал короткую, продуманную паузу. — Мои родители воспитывали меня не слишком религиозно. Во время войны в Германии, как вы знаете, царили совершенно иные идеалы. Возможно, именно безбожие того времени и привело меня к тому, что я обратился к Господу. В юные годы я видел слишком много горя, насилия и слепой ненависти. Став взрослым, я всё острее ощущал, что каким-то образом причастен к вине, которую немецкий народ взвалил на себя. Так во мне и проснулось желание — сделать всё, что в моих силах, чтобы любовью искупить то, что разрушила ненависть.

— И как вы представляете это конкретно?

Юрген снова одарил епископа долгим взглядом — тихим, смиренным, почти молящим.

— Ваше преосвященство, откуда только что рукоположённому служителю Божьему знать, где он может принести наибольшую пользу? Это было бы невероятной самонадеянностью. Я знаю лишь одно: дайте мне задачу — и я выполню её.

Беннинг помолчал мгновение, затем сложил руки на столе.

— Ну что ж, Денгельман. Для моего нынешнего секретаря я предусмотрел новый круг обязанностей, и его должность скоро освободится. Чутьё мне подсказывает, что вы словно созданы для этой работы. Могли бы вы представить себя рядом со мной — в роли помощника по ежедневным делам?

Юрген Денгельман — секретарь епископа. Сразу после рукоположения.

Он не позволил себе ни единого лишнего движения. Только позволил благодарности залить лицо — горячей, искренней на вид, почти детской.

— Для меня это было бы великой честью и великой радостью, ваше преосвященство.

Беннинг удовлетворённо кивнул — так кивают люди, убеждённые в собственной проницательности.

— Я рад вашему согласию, Денгельман. Через неделю вы вступите в должность.

Глава 08.

20 сентября 1961 года — Майнц.

Итальянское красное вино было бархатистым и пилось удивительно легко. Кристиан Гампер наполнил бокал в четвёртый раз.

Этот вечер был одним из многих стихийных застолий с Хансом и Йоахимом — двумя его майнцскими сокурсниками. Они сварили пасту, откупорили несколько бутылок и после еды расселись вокруг низкого соснового столика. Три свечи на нём отбрасывали на стены причудливые тени — живые, изломанные существа, которые раз за разом оживали при малейшем колыхании пламени.

В этот вечер между ними вновь разгорелся привычный спор о Библии. Ханс не признавал никаких толкований Священного Писания и настаивал: предания следует понимать исключительно буквально. Эта позиция ещё в лекционном зале не раз доводила аудиторию до гула, однако переубедить его не удавалось никому. Вот и теперь он произносил очередную пламенную речь — неутомимо, с незыблемой убеждённостью.