Кристиан сделал долгий глоток. Он почти не пил — хмель брал своё быстро, и голова уже начинала плыть. Но сейчас ему было безразлично. Он задумчиво следил за тенями, мечущимися над диваном: они дрожали, вытягивались, опадали — и снова рвались куда-то вверх.

Через несколько дней — рукоположение. Ещё один шаг в сторону, противоположную всему, чем он хотел быть.

Дважды во время учёбы он был готов бросить всё. Оба раза Альфред, его «сопровождающий», удерживал его — не уговорами, нет. Он объяснял последствия. Ясно, без лишних слов.

Но, возможно, смерть лучше жизни, которая не более чем дешёвый балаган.

Он поднял бокал и снова отпил.

В последнее время его преследовали детские мечты — яркие, почти осязаемые. Великолепные здания. Мосты над широкими реками. Восемь лет от роду, среди кёльнских руин, среди битого кирпича и запаха гари, он твёрдо знал: когда-нибудь он станет архитектором. Настоящим — таким, что создаёт сооружения, подобные памятникам, построенные на века. Он хотел творить без оглядки, без табу, без чужой воли над головой.

И что же он делал вместо этого?

Скованный уставом братства, он жил жизнью марионетки. И всё отчётливее ощущал: нити, на которых он висит, запутываются — медленно, неотвратимо. Скоро марионетка не сможет сделать ни шагу.

Довести учёбу до конца его вынудили родители. Глубоко верующие, они с гордостью наблюдали, как их упрямый мальчик — тот самый, что в детстве мечтал строить храмы, — готовится принять сан священника. Они не знали ничего об истинных целях братства. Для них это было просто: немецкий элитный интернат, духовное призвание, укрепление позиций немецкого духовенства в лоне католической церкви.

Но если он вдруг исчезнет из привычной жизни — братство может решить, что родители знают слишком много. Эта мысль была для него невыносима. Она держала крепче любых клятв.

— Эй, Кристиан! Скажи хоть что-нибудь.

Он вздрогнул, вырванный из оцепенения. Язык слушался уже с трудом, но Кристиан всё же пустил в ход привычный аргумент — тот, которым неизменно заходил в этом споре.

— А что насчёт Адама и Евы, мой дорогой Ханс? Ты всерьёз веришь, что Бог вылепил человека из комка глины, а потом извлёк ребро — и вот, пожалуйста, явилась наша праматерь Ева, такая падкая до искушений? Ты правда в это веришь?

— Да. Верю.

Кристиан засмеялся и покачал головой. Он прекрасно понимал, что злит Ханса, — и не мог остановиться.

— Тогда ты, наверное, веришь и в то, что курия состоит из одних добросердечных стариков, которым важно исключительно благо человечества. Бедный идиот. Эти элитные попы думают только о собственной выгоде.

— Кристиан! — Йоахим произнёс это с такой назидательной твёрдостью, что тот невольно замолчал. — Немедленно прекрати. То, что ты несёшь, граничит с богохульством. Ты в стельку пьян, и тебе следует держать себя в руках. Подобное поведение недостойно духовного лица.

В знак упрямого вызова Кристиан одним махом допил бокал и с грохотом опустил его на стол.

— Богохульство? С каких это пор правда стала кощунством, мои дорогие будущие господа пасторы? Вы понятия не имеете, что творится в Риме. Я мог бы рассказать такое — глаза на лоб полезут. Но вы же не хотите слышать. Вы предпочитаете, как дети, верить в доброго бородатого Бога-Отца. Вы сознательно закрываете глаза.

Ханс резко отодвинул стул и поднялся.

— Хватит. Я больше не намерен этого слушать. Если церковь так плоха — зачем ты вообще решил стать священником? Если это и есть твоё подлинное мнение, тебе не следует принимать таинство рукоположения. Это будет лучше для тебя. И, наверное, для церкви тоже.

Лицо Кристиана посерьёзнело. Он помолчал, снова взглянул на стену: там, в неровном свете свечей, застыла гротескная тень — сгорбленная фигура, напряжённая, как перед прыжком. Потом он медленно указал на пустой стул.

— Сядь, Ханс. Я расскажу вам кое-что о Римской курии. И о том, что намерены делать такие люди, как я. Люди, принадлежащие к святому братству. Мы уже скоро совершим революцию в католической церкви. Нашим огненным мечом мы наведём порядок в Ватикане и заменим стариков нашими людьми. Мы…

— Нет. — Даже рассудительный Йоахим теперь вскочил — так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад. — Я больше не стану этого слушать, Кристиан. Тайное братство, которое хочет захватить власть в Риме! Какой бред. Проспись.

Оба развернулись и вышли. Дверь захлопнулась.

Кристиан снова уставился на стену. Тень дрогнула. Он взмахнул рукой — и она дёрнулась, будто ожила.

— Они не хотят слушать, — пробормотал он.

Потом опустил голову на столешницу и разрыдался — сначала беззвучно, потом всё сильнее, пока плечи не начали трястись.

Ханс и Йоахим не забыли услышанного. На следующее утро они уже сидели в кабинете майнцского епископа Эрхарда Диттлера. Поначалу секретарь сообщил, что у его преосвященства нет времени. Но когда Ханс негромко произнёс, что кандидат на рукоположение, по всей видимости, состоит в масонской ложе, их провели внутрь без промедления.

Не прошло и получаса, как Кристиана вырвал из тяжёлого сна личный звонок епископа Майнца.

Глава 09.

22 сентября 1961 года — Кимберли.

Фридрих прочёл телеграмму из Майнца с каменным лицом. Её только что принёс его бывший «сопровождающий» Ханс.

Проблема с Кристианом Г. + проговорился + епископ знает теперь о С. + что делать? + Альфред

Он медленно опустил листок на письменный стол и несколько секунд смотрел в пустоту. Затем сжал кулак и с размаху обрушил его на телеграмму — словно этим мог обратить клятвопреступление вспять.

— С самого начала у меня было ощущение, что этот Кристиан Гампер слишком мягок для братства! Уже в первый день — когда он, рыдая, выставил фотографию семьи — мне стало ясно: рано или поздно он доставит проблемы. Но чтобы одним махом поставить под угрозу всё братство — этого я не ожидал.

На лбу у Фридриха пролегла глубокая складка — верный признак того, что он вне себя. Он резко поднялся. Ханс невольно шагнул назад.

— Немедленно свяжись с Альфредом. Пусть прямо сейчас «устранит» эту проблему. Любое промедление — серьёзная опасность для братства. Но пусть действует осторожно. Я рассчитываю на него.

Ханс бросился к выходу и едва не столкнулся в дверях с Эвелин. Он на долю секунды задержался, с лёгким поклоном придержал для неё дверь — и поспешил к телефону.

— Что ты здесь делаешь, Эвелин? Тебе нужно отдыхать.

Её живот отчётливо выпирал под голубым платьем. Фридрих невольно вспомнил слова Германа фон Зеттлера: «Проследи, чтобы у тебя родился второй сын».

— Я слышала ваш разговор, Фридрих. — Голос у неё был ровным, но в глазах стояло что-то острое. — Что случилось? Что с Кристианом Гампером? И что именно ты имеешь в виду под немедленным «устранением» проблемы?

Несколько секунд он смотрел на неё молча. Затем попытался пройти мимо, просто отодвинув её в сторону. Но она схватила его за руку.

— Фридрих. Прошу тебя. Объясни мне, что здесь происходит.

Он резко обернулся и стиснул её плечи обеими руками. В его взгляде было нечто дикое — то, что она раньше замечала лишь мельком, в моменты, которые старалась поскорее забыть. Сейчас это «нечто» смотрело на неё в упор. Она вздрогнула — против воли.

— Эвелин, не лезь в вещи, которые тебя не касаются и в которых ты ничего не понимаешь. Ляг и позаботься о том, чтобы наш второй ребёнок родился здоровым. Это твоя задача. Всё остальное — не твоё дело. Я не стану отчитываться перед тобой о делах братства и не намерен обсуждать свои решения. Надеюсь, я выразился достаточно ясно. Раз и навсегда.

Он отпустил её, но не отступил — стоял вплотную и разглядывал, будто проверяя, дошло ли сказанное до конца.

Ей хотелось сказать ему, что она не позволит обращаться с собой как с рабыней. Что имеет право знать, чем занимается её муж. Что приказ убить человека — это очень даже её дело. Ей хотелось бросить ему в лицо всё это — и ещё многое другое.

Но она понимала: ничего этим не добьётся. Он лишь сильнее разозлится, и одному Богу известно, на что тогда окажется способен.

Нет. Она не будет спорить.

Как и раньше, она молча проглотит его слова и похоронит обиду глубоко внутри. Как у кузнеца от постоянной работы тяжёлым молотом на ладонях со временем нарастают мозоли, так и вокруг её души за все эти годы образовалась плотная, огрубевшая корка. Чем толще становился этот слой, тем менее болезненным оказывалось очередное унижение. Когда-нибудь панцирь станет настолько толстым, что Фридрих больше не сможет её ранить.

Она повернулась и молча ушла к себе.

Глава 10.

23 сентября 1961 года — Ватикан.

В своём кабинете на втором этаже здания, примыкавшего к собору Святого Петра, его эминенция кардинал Бенино Кампизи отложил бумагу, которую только что просмотрел наискосок. Он фыркнул.

Некоторые епископы, судя по всему, были убеждены, что он — префект Sacra Congregatio Sancti Officii (Священная Конгрегация Святой Канцелярии) — держит открытой дверь для всякого рода мелких неурядиц. Кампизи бросил взгляд поверх очков для чтения на своего молодого заместителя секретаря, отца Леонардо Корсетти.

— Священному Официю надлежит охранять учение о вере и нравственности и ограждать мир от чумы коммунизма, — произнёс он с тяжёлым вздохом, — а не устраивать охоту на ведьм из-за юного кандидата в священники, который в хмельном запале несёт чепуху, о которой наутро сам же не помнит. Этот молодой человек — коммунист? Нет. Распространял коммунистические лозунги? Нет. Передайте епископу Диттлеру, чтобы впредь не беспокоил меня подобными пустяками. У церкви есть куда более серьёзные проблемы, чем семинарист, решивший покрасоваться перед приятелями. Переходим к следующему пункту.

Вскоре отец Корсетти снова сидел за своим столом. Взгляд его был устремлён на высокое двустворчатое окно, за которым медленно гасло послеполуденное небо.

Его охватило странное чувство — тёмное, почти физическое предчувствие надвигающейся беды.

Без сомнения, коммунизм был реальной угрозой для церкви. Советский Союз, стремительно выросший в сверхдержаву после Второй мировой войны, нёс с собой марксизм и атеизм, которые распространялись с неудержимостью лесного пожара. Именно поэтому кардинал Кампизи превратил Священное Официум в подобие антикоммунистической полиции. Он был одержим этой борьбой — не на жизнь, а на смерть.

Но не упускает ли он при этом иные опасности — те, что незаметно подбираются с другой стороны?

Корсетти решил поговорить с епископом Диттлером. Обстоятельно. Без посредников.

Он потянулся к телефонной трубке.

Глава 11.

23 сентября 1961 года — Майнц.

Кристиану пришлось карабкаться через завалы битого камня и гнилых деревянных балок, прежде чем он наконец смог распахнуть скрипучую дверь в каморку старого складского здания. Альфред сидел на деревянном ящике и курил — неподвижный, как изваяние, в клубах сизого дыма.

Когда накануне Кристиан позвонил своему «сопровождающему» и рассказал о злополучном вечере с Гансом и Йоахимом, а также о разговоре с епископом Диттлером, тот выслушал его с невозмутимым спокойствием. Успокоил. Попросил больше ничего не предпринимать. Братство само об этом позаботится.

Наутро после той попойки с двумя товарищами по учёбе Кристиан смиренно явился к епископу Диттлеру с извинениями. Объяснил, что сказанное им ни в коей мере не отражает его убеждений, что он осознаёт, как тяжко согрешил против церкви, и что он, будущий священник…

«Братство само об этом позаботится». Эта фраза не давала ему покоя. Она могла означать что угодно. Например — что братство заставит его замолчать так, что он уже никогда не сможет по своей простоватой привычке проболтаться о целях Симонитов.

С того телефонного разговора Кристианом безраздельно владели страх и вина. Когда по звонку Альфреда он вышел из своей маленькой квартиры и направился к старому складу, его охватило неотвязное ощущение окончательности — будто дверь квартиры он захлопнул в последний раз в своей жизни.

Теперь, сидя рядом с Альфредом на ящике, он пытался прочесть хоть что-нибудь на лице этого человека — и не мог. «Сопровождающий», как всегда, был деловит и непроницаем.

— У меня есть указание от Магуса.

Кристиан вздрогнул. Если Магус взялся за это сам — положение серьёзнее, чем он думал. Не спасёт даже то, что в Южной Африке они с Фридрихом спали в одной комнате. Он прекрасно помнил пренебрежительное обращение Фридриха — то, как однажды вечером, застав Кристиана за привычным ритуалом: фотография родителей и сестры Кристины, бережно уложенная рядом на подушку, — Фридрих сорвался и заорал на него: если он не прекратит эту слюнявую сентиментальность, великой цели ему никогда не достичь.

Тогда Кристиан не придал этой вспышке особого значения. Теперь же предупреждение стояло перед ним с кристальной ясностью — точно табличка с надписью: «Ты вылетел».

— Вы продолжите, как и прежде, — ровным тоном произнёс Альфред. — Если епископ или кто-либо иной вернётся к тому вечеру, вы будете уверять, что от избытка алкоголя утратили над собой контроль и решили разыграть товарищей историей о братстве… что вам, без сомнения, и удалось.

Волна облегчения прокатилась по телу Кристиана тёплым потоком. Он недоверчиво уставился на Альфреда. И это всё? Больше ничего не будет? Фридрих фон Кайпен счёл его промашку ничтожной?

Значит, достаточно просто уверять каждого, кто спросит, что алкоголь затуманил ему голову. Не лучшее свидетельство для будущего священника — но в этом он виноват сам. И по сравнению с тем, чего он боялся, — с этим вполне можно было жить.

В приливе эйфории он положил руку на предплечье Альфреда.

— Передайте, пожалуйста, господину фон Кайпену мою искреннюю благодарность за понимание. И скажите ему, что подобное никогда больше не повторится. Он может на меня положиться.