Эта неделя стала для Невы не просто чередой суток, а одним долгим, изматывающим днём, границы которого стирались в полумраке лазарета. Воздух пропитался запахом хлорки, сушёных трав, пота и болезни — густой, тяжёлый коктейль, ставший её новой реальностью.

Ричард, к счастью, шёл на поправку быстро, словно оправдывая свою репутацию человека с железным здоровьем. Уже на третий день он сидел на койке, с аппетитом уплетая пресную овсяную кашу и ворча, что его держат в постели, как какую-то кисейную барышню. Нева, проходя мимо, швыряла в него скатанным бинтом:

— Лежи, старый хрыч. Аппендицит — не царапина. Ещё швы разойдутся, зашивать буду без наркоза, для памяти.

Он ворчал, но послушно откидывался на подушку, следя за её спиной, мелькающей между другими койками. Потому что лазарет, едва опустев после него, заполнился вновь. Новой бедой.

Отравление. Пятеро человек из ночного дозора. Сильнейшая интоксикация — лихорадка, неукротимая рвота, мышечные спазмы, бред. Причина установилась быстро: банка тушенки, которую дежурившие решили разделить на ужин. Срок годности на донышке был стерт, а содержимое оказалось ядовитым. Ботулизм. Диагноз Нева поставила почти сразу, с холодной ясностью, приправленной горечью. Болезнь, требующая специализированных сывороток, которых у них не было. В их распоряжении оказался лишь арсенал из того, что удалось накопить за годы: антибиотики широкого спектра, противорвотные, анальгетики, капельницы с физраствором и глюкозой — все с сомнительными сроками годности, но лучше, чем ничего.

Ее кабинет превратился в штаб. На столе, рядом с пистолетом и недопитой бутылкой виски, теснились упаковки с ампулами, стерильные бинты и блокнот с пометками о состоянии больных. Она почти не спала. Ее сон — это короткие, тревожные отключки на стуле, когда ее будил чей-то стон или шаги Шарлот, приносившей очередные данные.

Она жила от кризиса до кризиса, измеряя температуру, вводя лекарства, отслеживая пульс и давление. Ее руки, привыкшие к оружию, теперь совершали точные движения врача: набор препарата в шприц, установка капельницы, обработка ран. В редкие минуты затишья она стояла в дверях, опершись о косяк, и смотрела на лежащих в полумраке людей. Выражение ее лица было отрешенным и сосредоточенным одновременно, но внутри клокотала ярость от бессилия.

Узнав, что причиной стала тушенка из общих запасов, Нева, не отрываясь от введения препарата одному из больных, сквозь зубы бросила:

— Срочно нало возвращать Камиллу: немедленная ревизия всех банок с тушенкой. Все, что хоть немного вызывает подозрения — на выброс. И пусть сверяет по описям, откуда партия.

Шарлот была незаменима. Она не боялась ни крови, ни вида страданий, ее руки были твердыми, а действия — выверенными. Она стала правой рукой Невы, ее тенью в лазарете, предвосхищая просьбы и без лишних слов выполняя указания.

Новости извне доносились обрывочно. Том, заскакивая на пару минут, докладывал шепотом: периметр чист, работы идут, Вантаун укомплектовывается по плану. Но Нева чувствовала, как внешний мир отдаляется, становится абстракцией. Ее война теперь велась на микроскопическом уровне — против токсина, разрушающего организм изнутри.

На пятый день трое из пятерых пошли на поправку. Их взгляды стали осознанными, тела — послушными. Но двое других, самые молодые и, казалось бы, крепкие, балансировали на грани. Одну из ночей Нева провела у койки девушки по имени Ая, безотрывно держа ее за руку, вкладывая в нее свою волю, свое упрямство. Она не отходила, пока пульс не выровнялся, а горячка не отступила. К утру кризис миновал.

И в эти моменты ее циничные мысли о том, что добивать проще, чем спасать, отступали. Каждая победа над смертью здесь, в лазарете, становилась личным триумфом над всем безумием этого мира.

Накануне встречи с Эдом и его хамви, самый тяжелый период остался позади. Нева, стоя под ледяными струями душа, смывала с себя неделю напряжения, запахи лекарств и боли. Вода заставляла кожу гореть, но она чувствовала, как усталость медленно отступает, уступая место привычной собранности.

Вернувшись в кабинет, она застала Ричарда, который, уже на ногах, но еще бледный, прихлебывал воду.

— Ну что, Доктор, — прохрипел он, — выписываешь?— Выписываю, — кивнула она, наливая себе глоток виски. Просто чтобы согреться. — Но первая неделя — никаких дежурств и тяжелой работы. Исключительно легкий труд.

— Тиранша, — усмехнулся он, но в его глазах читалась не просто благодарность, а глубокое уважение.

Она собрала свои вещи. Пистолет, нож, рацию. Завтра — снова встреча, планы, опасности. Но сейчас, глядя на пустеющие койки, на Шарлот, свернувшуюся калачиком на стуле в углу, она чувствовала не только усталость. Она чувствовала тяжелое, выстраданное удовлетворение. Они выстояли. Еще один раунд с миром был выигран.

И когда она вышла на улицу, чтобы вдохнуть холодный вечерний воздух, он пах не смертью. Он пах дымом из печных труб Пальмонта. Пах жизнью. Хрупкой, но жизнью. И ради этого стоило провести неделю в аду. Ради этого стоило бороться дальше.

Она села за руль своего джипа, трясущими от усталости руками вставила ключ в замок зажигания и рванула с места, не зная куда, но зная, что ей нужно быть одной.

Машина сама выкатила ее за ворота Пальмонта и понесла по знакомой дороге. Она ехала не глядя, пока не уперлась в знакомый поворот к старой шахте. Она заглушила мотор и сидела несколько минут, глядя в лобовое стекло на поблекший от времени указатель. Потом вышла и пошла вглубь редкого леска.

Могила Ника была под молодой березой, недалеко от заваленного входа в шахту. Нева подошла и опустилась на корточки, касаясь пальцами холодной земли. Сначала она просто молчала, слушая, как ветер шелестит последними сухими листьями на березе. А потом из горла вырвался сдавленный звук, и слезы, которых она не позволяла себе, хлынули потоком. Она не рыдала, она плакала тихо и безнадежно, ее тело сотрясали беззвучные спазмы.

– Я не справляюсь, Ник, — прошептала она, захлебываясь. — Видел бы ты... Аппендицит, отравление... Я как белка в колесе. Бегу, бегу, а конца не видно.

Она утерла лицо рукавом куртки, но слезы текли снова.

– Все на меня смотрят.Ждут приказа. Ждут, что я скажу, как жить. Как лечиться. Где дежурить. И это... это сводит с ума. Они как дети. Большие, взрослые дети, которые без кого-то сверху и шага ступить не могут. Раньше было «как правительство решит», теперь — «как Нева скажет». Ничего не изменилось, понимаешь? Ни-че-го.

Она с силой ударила кулаком по земле.

– А я ненавидела эту систему! Ненавидела, когда мной командовали, когда мне указывали! А теперь... теперь я стала этой системой. Я та самая «власть». И меня от этого тошнит.

Она сидела так, может, минуту, может, десять, пока ветер не высушил слезы на ее щеках, оставив лишь стянутость кожи и ледяную пустоту внутри. Гнев и отчаяние медленно отступали, выгорая дотла, оставляя после себя горькую, холодную ясность.

Она глубоко вдохнула, поднялась с земли, отряхнула колени. Ее взгляд упал на деревянный крест.

– Ладно, — тихо сказала она. — Все. Хватит ныть. Пора.

Она повернулась и твердыми шагами пошла обратно к машине. Люди выбрали ее лидером. Может, не на словах, но на деле — своими ожиданиями, своей надеждой. Они добровольно отдали ей эту власть. И если это их выбор... что ж, пусть будет так.

Она не хотела этой власти. Она презирала ее. Но другой не было. Значит, придется нести этот крест. Не потому что ей нравится командовать, а потому что альтернатива — хаос и смерть. И с этой мыслью, тяжелой, как камень на сердце, но четкой, как приказ, она села в джип и повернула назад, в Пальмонт. Командовать. Потому что другого пути у них не было. А у нее не было права свернуть.

Обратная дорога из тянулась мучительно долго. Давление ответственности, ненадолго сброшенное у могилы Ника, вернулось с удвоенной силой, сжимая виски стальным обручем. Каждая выбоина на дороге отдавался в ее теле глухой болью, напоминая о бесконечной усталости. Ехать прямо в Пальмонт, в этот ковчег, держащийся на ее воле, ей было невыносимо.

И почти бессознательно, рука сама повернула руль на знакомый проселок, ведущий к ферме. Это было одно из немногих мест, где она могла увидеть не борьбу за выживание, а его результат. Увидеть что-то, растущее, а не разрушающееся.

Когда ее джип подкатил к воротам, уже стемнело. Дежурный на вышке, узнав машину, тут же дал отмашку, и тяжелые ворота отъехали. Прежде чем она заглушила двигатель, к машине уже бежали две фигуры с фонарями — Лора, худая, жилистая женщина с вечно заправленными в сапоги штанами, и ее брат Лео, молчаливый великан с добрыми глазами.

— Нева! — голос Лоры прозвучал искренне радостно. — Что привело? Всё в порядке?

— Всё, — коротко бросила Нева, вылезая из кабины и чувствуя, как спина ноет от усталости. – Просто посмотреть, как вы тут. Новости из Пальмонта знаете?

— Знаем, — кивнула Лора, ее лицо стало серьезным. — Отравление... Скверная история. Но Том сказал, кризис миновал. Проходи, посмотришь.

Они повели ее по ухоженным тропинкам между грядками, уже убранными на зиму. Ферма, в отличие от Пальмонта, жила своим, особым ритмом — не суетливым, а размеренным, подчиненным циклу земли и животных.

Первым делом они подошли к длинному, капитальному хлеву. Лора распахнула дверь, и оттуда пахнуло теплом, сеном и жизнью.

— Свиньи радуют, — с гордостью сказала она, освещая фонарем загон. — Растут, жиреют. Две свиноматки опоросились недавно. Погляди только на этих поросят!

В свете фонаря копошилось с десяток розовых, упитанных поросят. Нева молча постояла, глядя на них. В этой простой картине была какая-то невероятная, почти забытая нормальность. Заложенная на будущее жизнь, а не постоянное отступление перед смертью.

— Корм заготовили? — спросила Нева, глядя на упитанных свиней. Этот вопрос был не менее важен, чем все остальные.

— Сена насушили в достатке, — сразу же ответила Лора, переходя на деловой тон. — Свиньям — желудей мешков двадцать набрали, хватит надолго. Пока морозов нет, бригада ходит на дальние болота — ряску собираем, сушим. Белка много. И, конечно, все пищевые отходы свои и из Пальмонта везем. Очистки, ботва, что со столов остается. Ничего не пропадает.

Нева кивнула. Замкнутая, безотходная система. Именно так и надо было выживать. Это была не роскошь, а единственно возможная стратегия.

Потом были крольчатники. Десятки клеток, а в них — белые, серые, пятнистые кролики.

— А эти вообще не знают проблем, — рассмеялась Лора. — Плодятся как... ну, как кролики! Шутка старая, но точная. Мясо нежное, шкурки идут на одежду.

Зашли в небольшой загон к козам. Животные лениво жевали сено, одна боднула Лору в бок, требуя ласки.

— Молоко дают. Сыр пытаемся делать, пока получается так себе, но научимся.

Но главным сюрпризом была кладовая. Лора с торжествующим видом распахнула тяжелую дверь, и Нева увидела то, ради чего, собственно, и затевалось все это хозяйство. Длинные стеллажи, уставленные аккуратными рядами жестяных банок с наклеенными этикетками: «Тушенка свиная», «Тушенка кроличья», «Свинина соленая». На других полках висели толстые бруски вяленого мяса, а стояли большие стеклянные банки с консервированной свининой и салом.

— Дегидраторы — хорошая вещь, — сказала Лора, указывая на соседнее помещение. — Заходи.

Они зашли. Воздух здесь был сухим и горячим, а пространство заполнял ровный, негромкий гул. В ряд стояли сушильные аппараты — штук двадцать, не меньше. В лотках досушивались тонкие ломтики помидоров, яблок, груш и пучки ароматных трав.

— Сейчас помидоры и травы досушиваем. Овощей и фруктов насушили уже прилично. Ягоды тоже. Зимой и весной витамины будут.

Нева медленно обошла кладовую, касаясь рукой банок, вглядываясь в содержимое лотков. На ее лице, обычно напряженном, появилось редкое выражение — глубокого, почти физического удовлетворения.

— Хорошо, — сказала она наконец, и в этом слове был целый мир одобрения. — Очень хорошо. Пока пусть все остается здесь. Скоро приедет Камилла, все посчитает, взвесит и распределит на каждого. Справедливо. А там уж пусть сами решают, как экономить.

Они вышли из кладовой на свежий воздух. К ним уже подходили другие жители фермы — человек десять, пятнадцать. Все с радостными, открытыми лицами. Они обступили Неву, не требуя ничего, просто делясь своими маленькими успехами: кто-то похвастался удачным урожаем тыквы, кто-то — тем, что нашел старые, но целые семена моркови.

Она поговорила с людьми еще несколько минут, отвечая на вопросы, выслушивая просьбы (в основном — о новых инструментах или семенах).

Лора сделала несколько шагов в сторону и указала рукой на юг, где за пределами нынешнего забора лежали заброшенные поля, поросшие бурьяном.

— В этом году семян хорошо набрали, свои вызрели. Думаю, вот те поля... как-нибудь огородить и засеять. Пшеницу, ячмень. Места много.

Нева внимательно посмотрела на дальние угодья, мысленно прикидывая масштабы. Расширение было желанным, но за каждую возможность приходилось платить.

— Расширение — это хорошо, — сказала она, возвращая взгляд к Лоре. — Но топливо скоро кончится. Обрабатывать такие площади вручную, даже на лошадях... будет тяжеловато. Очень тяжеловато.

В ее голосе не было отрицания, лишь трезвая оценка затрат. Новые поля сулили пропитание, но отнимали бы силы, время и людей, которых и так вечно не хватало.

— Подумаем, — добавила она уже более мягко. — Сначала Камилла пусть все посчитает здесь. А там видно будет. Главное — чтобы с тем, что есть, справлялись.

Лора понимающе кивнула. Она знала, что Нева права. Мечтать о новых полях было легко, а вот поднять их — задача для многих сезонов упорного труда.

И, прощаясь, она обернулась, окидывая взглядом освещенные окна домов, темные силуэты сараев, запах дыма из труб.

— Дела на ферме идут в гору, — констатировала она мысленно, садясь в джип.

И впервые за долгие дни, когда она выезжала за ворота, ее лицо не было искажено гримасой усталости или тревоги. Была та же усталость, но под ней — твердая уверенность. Не все рушится. Что-то — растет. И это «что-то» она обязана была защитить. Мысль о новых полях уже засела в ее голове, превращаясь из мечты в сложную, но необходимую задачу. Еще одна проблема в бесконечном списке. Но глядя на аккуратные грядки и полные кладовые, она верила, что и эту проблему им по силам решить. Дорога назад в Пальмонт показалась уже не такой длинной.

Джип Невы с глухим рёвом въехал в Пальмонт. В сгущающихся сумерках её взгляд сразу выхватил знакомую картину: у дома Сета и Джины стояла фура, её длинный кузов темнел в сумерках.

Нева, почти не раздумывая, свернула и заглушила мотор рядом. Усталость валила с ног, но вид фуры означал дело. Она вылезла из машины, чувствуя, как ноет каждая мышца, и постучала в дверь.

Дверь открыла Джина. Увидев Неву, она кивнула, делая шаг назад.

— Заходи. Как раз ужин. Есть будешь?

Нева молча кивнула и переступила порог. В доме пахло тушёной похлёбкой и чем-то домашним. Сет сидел за столом, перед ним стояла тарелка. Он поднял глаза, кивнув в знак приветствия.

Джина жестом указала на свободное место.

— Садись, — добавила она, видя, как взгляд Невы скользнул по столу.

Нева опустилась на стул, её движения были отточенными, даже несмотря на усталость. Она взяла ложку.

— Последний рейс завтра, — без предисловий начала Джина, наливая ей в миску густую похлёбку. — Фура — под мебель. Вычистили всё, что можно. Последние торговые центры, кое-что из тех… богатеньких особняков. Всё равно их добру хозяев больше нет.

Нева сделала первый глоток. Еда была горячей, простой, но после недели на ногах — невероятно сытной.

— Ничего ценного не упустили? — спросила она, её голос прозвучал хрипло.

— Только пыль, — отозвался Сет, доедая свою порцию. — Теперь там одни призраки да ветер.

Он отодвинул тарелку и внимательно посмотрел на Неву.

— А у тебя-то как? Слышали, ты неделю из госпиталя не выходила. Больные? Отравление?

Нева отпила глоток воды.

— Всё отлично, — отрезала она, всем видом показывая, что тема закрыта. — Разобрались. Завтра с утра пораньше я с вами. На «Хамви».

Она поставила стакан на стол с чётким, твёрдым звуком.

— К вечеру надо успеть на мост. Встреча с Эдом и Балтом. На том «Хамви», что они уже переправили, хочу кого-нибудь отправить по следам. Выследить надо тех троих огромных уродов из Вантауна. Хочу знать, если к Пальмонту приблизятся. Чтобы не было сюрпризов.

Джина переглянулась с Сетом.

— Кстати, о сюрпризах, — сказала она. — Бен там, в карьере, ловушку соорудил. Говорит, теперь ожившие сами туда прут, как мотыльки на огонь.

На лице Невы мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение.

— Отлично, — произнесла она без эмоций, просто констатируя факт. — Значит, идея рабочая.

Она доела последнюю ложку, встала из-за стола.

— Ладно. Завтра в пять. Светает — выезжаем. Без опозданий.

— Без опозданий, — подтвердил Сет.

Нева кивнула, коротко и ясно, развернулась и вышла в ночь, оставив за спиной тепло и свет дома. Она села в джип, но не завела сразу, сидя в темноте. Завтра — снова в путь. Но сейчас, после ужина за нормальным столом и короткого, дельного разговора, усталость была другой. Не беспросветной, а привычной, рабочей.

Она резко повернула ключ зажигания. Рёв мотора нарушил тишину. Пора. Дела не ждут.