Дрожащий огонёк вырвал из тьмы осколки мира: груды ящиков, ржавые бочки, низкий закопчённый потолок. Подросток, чья рука предательски дёргалась, опустил зажигалку к полу. Раздалось лёгкое шипение, и тьма отступила, побеждённая ровным, тёплым светом. Свеча. Самодельная, вмурованная в консервную банку, с жалким фитилём из скрученной тряпки. Но её мягкие, пляшущие тени были щитом против кромешной пустоты, открывая взгляду их последнее убежище.

Их было трое.

В зияющем проёме, что вёл в глубь подземелья, застыли двое. Старик. Лет семидесяти, не меньше. Высокий, но согбенный, будто старый дуб, сломленный непогодой. Лицо — покрытое морщинами горечи и усталости. Глубоко посаженные глаза изучали чужаков без страха, но с тяжёлой, выстраданной мудростью. В его жилистых, трясущихся руках покоился древний охотничий карабин с облезлым прикладом. Ствол, не направленный прямо, но и не отведённый в сторону, говорил сам за себя. И девочка. Лет семи. Худая, как тростинка, в чистом, но вылинявшем до серости платьице. Её глаза, синие, как незабудки, были не по-детски огромны и полны бездонного любопытства, лишённого испуга. Она вжалась в ногу деда, сжимая в руке обтрепанного плюшевого зайца.

Подросток, всё ещё сидя на корточках, резким движением головы указал на них:

— Мой дед, Николас. Сестра, Лина. А я Брайан.

Он говорил тихо, отрывисто, взгляд скользил по лицам Невы, Джины, Сета, будто взвешивая угрозу.

— Мы здесь... с самого начала. Не вылезаем. Я... только я. Через эту дыру. За водой. За дровами. За этим. Короткий кивок в сторону полок с припасами.

Николас, не опуская карабин, сделал шаг вперёд. Его голос проскрипел, как ржавая петля:

—Проходите. Коль уж вломились.

В тоне не было и тени гостеприимства — лишь смиренная покорность перед фактом. Он отступил, пропуская их вглубь лабиринта.

Они вошли в комнату. Вернее, в то, чем она была — бывшую подсобку или угольную. Теперь это был их мир. В углу, прямо на полу, лежали три матраса, укрытые потертыми одеялами. В центре— грубый стол, сколоченный из ящиков, уставленный жестяными кружками, мисками, парой книг с пожелтевшими закладками. Рядом шипела и дышала жаром импровизированная буржуйка, собранная из старой бочки. К ней была приделана труба, уходящая в пролом в стене — жутковатая артерия, заделанная тряпьём и жестью. На ржавой поверхности стоял почерневший чайник, уже начинавший напевать свою тонкую, предупредительную песню. У стены— пирамида из пластиковых канистр с прозрачной, отстоянной водой. В другом углу, на полках из кирпичей и досок стояли аккуратные ряды консервов, упаковки с макаронами, крупы в бутылках с обрезанными горлышками. Не изобилие, но расчётливый, выверенный до грамма запас, кричащий об отчаянной бережливости. Рядом — сложена поленница всего, что могло гореть.

Это была не берлога. Это была цитадель, оплот чистоты и порядка в мире, скатившемся в первобытный хаос. После вони, грязи и кровавой бани улиц это место ударило в сердце почти физической болью — как видение рая. У Джины сжалось сердце.

Взгляд Невы скользил по засаленным стенам и пыльным мешкам. "Мы там мясо с овощами жрём. У Ливии и Арес, и фуа-гра, пока другие за глоток воды глотку друг другу рвут. Некоторые и правда хуже псов... за кость готовы сцепиться."

Нева, не меняясь в лице, перевела тяжёлый, уставший от смерти взгляд на старика, на его карабин.

—По дороге сюда, — её голос прозвучал глухо, разрывая тишину, — на трассе, наткнулись на шестёрку. Со стволами. Оборванцы, глаза пустые.

Она сделала паузу.

— Пришлось уходить. Свернули сюда, в этот ад. Они отсюда?

Николас резко качнул головой.

— Сюда никто не суётся...

Он мотнул головой в сторону окна, откуда доносился приглушённый, непрекращающийся гул.

— ...кишит мертвецами.

Его взгляд, полный странной смеси недоверия и интереса, скользнул по ним.

—...вы первые живые, кого мы за... Брай? Полгода? Больше? Я уж думал, света белого не увидим.

— Я услышал выстрелы, — подхватил Брайан, — Сначала подумал — гроза. Потом в щель глянул... и вас увидел. Решил — глюк. Пока вы не начали...

Он резко, рубяще провёл ребром ладони по воздуху, повторяя смертоносные движения Невы.

— ...отбиваться. От той... нечисти.

Воцарилась тишина, которую нарушал лишь набирающий силу свист чайника.

Они были в безопасности. В тепле. В относительном порядке. У них была еда и вода. Но за этой тонкой стеной, за этим запертым окном, бушевал мир, который перестал быть просто враждебным. Он сошёл с ума.

Нева спросила, как они сюда попали. Николас откашлялся, его взгляд застыл, словно он снова видел всё то, от чего хотел бы отгородиться. Карабин он прислонил рядом, но ладонь оставил недалеко — привычка, выработанная страхом.

— Внуки гостили, — начал он с надрывом, будто каждое слово давалось с усилием. — Лето было жаркое. Лина бегала во дворе, рисовала мелом, в клумбах ковырялась. Брайан всё время с телефоном. Родители их остались в Вашингтоне — работа, контракты… Сказали: максимум на пару недель, а потом приедут заберут.

Он облизнул сухие губы.

— Сначала мы только новости слышали - вспышки гриппа. Потом — драки, беспорядки. Потом ближе. Передали по местному каналу: в соседнем городе ввели комендантский час. Якобы — наркотики новые, люди звереют.

Николас медленно коснулся виска.

— А потом пошли звонки. Один сосед говорил: трасса вся в огне, машины мчатся, давка, стрельба. Другой орал в трубку: «Не выходите! По улицам бегает что-то… не люди!»

Его плечи дрогнули.

— Марта, жена моя, включила радио. А там… только вой. Гул, крики сквозь помехи. Как набат.

Он помолчал.

— Свет погас. Телефон умер. Мы пытались дозвониться до Вашингтона — пусто.

Николас закрыл глаза.

— А потом во двор влетела машина. Разбита вся, бок смят. Она врезалась в мусорные баки. Из неё вывалился человек… весь в крови. Он не звал на помощь. Он рычал. И бросился прямо на окно кухни, где стояла Марта.

Старик судорожно вдохнул.

— Она вскрикнула, отпрянула… и сердце. Всегда с ним мучилась. Просто упала. А во дворе уже бегали тени. Крики, выстрелы. И этот лай… человеческий.

Он сжал кулаки.

— В подъезде поднялась паника. Сверху хлопали двери, кричали дети. Кто-то ломился в лифт — он уже не работал. По лестнице грохот шагов, визг, ругань. Мы захлопнули дверь, навесили все замки. Брайан помог мне оттащить Марту… накрыли её. И тут — стук. В нашу дверь. Соседи.

Его голос надломился.

— Я слышал голос миссис Ривз с третьего этажа. Она кричала: «Откройте! Ради Бога, откройте!» У неё был маленький сын, Джейми. Он плакал, так жалобно… Я стоял с рукой на задвижке. Но потом услышал другое — как по лестнице что-то бежало. Их догоняли.

Он обхватил голову руками.

— Я не открыл. Я стоял и слушал, как они барабанят в мою дверь, как Джейми визжит, а потом… всё. Хлопок. Тишина. Только удары в двери дальше, выше, ниже…

Николас поднял взгляд на потолок подвала.

— Мы ушли вниз. В подвал. Старый, ещё со времён строительства. Бетонные стены, тяжёлая дверь. Я схватил воду, консервы, одеяла. Брайан тянул Лину, она вся дрожала, плакала, задыхалась. А сверху ещё долго раздавались крики. Двери хлопали. Кто-то ломился в подъезд, кто-то падал на лестнице. Всё глуше, всё реже… пока не остался только этот топот и скрежет.

Он сжал губы в тонкую линию.

— С тех пор я каждую ночь слышу тот стук. Миссис Ривз. Джейми. Я не открыл. И, может, мы живы только потому, что я этого не сделал. Но… Бог свидетель, иногда мне кажется, что я закрыл дверь не только перед ними, а перед всем миром.

Николас умолк. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием. Нева хотела что-то сказать, но её опередил Брайан. Он поднял голову, посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — слишком резко, слишком по-взрослому для подростка.

— А потом припасы кончились, — произнёс он негромко, но с вызовом, будто хотел доказать: он не мальчишка. — Дед бы тут до конца остался. Но я понял: если не вылезу, мы сдохнем от голода.

Он встал, подошёл к окну.

— Вот через это я и лазил. Первый раз… Господи. Я думал, сердце выскочит. Всё время слышал их шаги над головой, этот скрежет, вой. Но я выбрал момент, когда стало тихо. Выбил решётку и пролез наружу.

Он замолчал, будто сам себе не верил, что решился тогда.

— Воздух был мёртвый, пах гарью и гнилью. Я крался, пригнувшись, боялся дышать громко. Каждая тень казалась их.

Брайан машинально поднял к потолку руку, сжимая воображаемое оружие.

— На углу был спортивный магазин. Витрины разбиты. Внутри всё перевёрнуто, на полу кровь, кроссовки в липкой жиже… Но я нашёл там биту. Алюминиевую. Холодная, в руке звенела. Я взял её — и будто силы прибавилось. С тех пор она со мной.

Он махнул битой в воздухе, словно проверяя, всё ли ещё рядом.

— Тогда в магазин зашли они. Двое. Медленно, тянули ноги, будто прислушивались. Я замер за стеллажом. Думал — всё. Но один зацепился за коробки, они рухнули с шумом. Я рванул. Через разбитую витрину, стекло порезало ногу, но я бежал. Они за мной. Их шаги… тяжёлые, быстрые. Я свернул во двор, юркнул в мусорку. Они прошли мимо. Я сидел в вони, зажимал рот, чтоб не выдать себя.

Он усмехнулся, но глаза его потемнели.

— Вернулся я тогда почти с пустыми руками. Пара бутылок воды, пачка батончиков. Но живой. И дед понял: я могу.

Николас кашлянул, отвернувшись.

— Каждый раз я думал, что его больше не увижу, — тихо сказал он. — Но он возвращался. Магазины уже тогда были разграблены, полки пустые. Но ему удавалось находить. И главное — убегать. Они всегда чуяли его, тянулись. Но он умудрялся ускользнуть.

Брайан пожал плечами, будто оправдывался:

— Я стал осторожнее. Знал, где шуметь нельзя, где можно. Запомнил все дворы, все узкие проходы. Иногда просто заманивал их — бросал камень, и пока они шли на звук, я успевал забрать, что попадалось.

Он снова взглянул на биту, прижал её к плечу.

— Теперь это моё оружие. Мой способ сказать им: я не жертва. Я жив.

Он поднял взгляд.

— Но каждый раз, выходя туда, я думаю, вернусь ли обратно.

Взгляд Николаса, острый и недоверчивый, сканировал чужаков, выискивая малейшую угрозу. Брайан же, напротив, светился от смутной радости — живые люди, новые лица после многих месяцев затворничества. Он нервно махнул рукой в сторону матрасов, застеленных чистым, но потертым бельем.

— Присаживайтесь. Теперь придется ждать. Долго, — его голос звучал и устало, и с надеждой одновременно. Он налил им чаю из почерневшего чайника в жестяные кружки — густой, темный, пахнущий дымом и какой-то лесной травой. Потом полез в картонную коробку и извлек оттуда заветную пачку овсяного печенья, почти полную. — Вот... Это я всё добыл.

В его словах сквозила не детская гордость выжившего.

Нева, Джина и Сет молча взяли кружки. От горячего чая и сладковатого запаха печенья в пустых желудках предательски заурчало. Они не ели с самого утра.

— Спасибо, — хрипло, почти неслышно произнесла Джина, и в этом простом слове слышалась неподдельная, выстраданная искренность.

Она опустилась на край жесткого матраса, сплетя пальцы на коленях. Нева последовала за ней, ее движения были отточенными и экономными, как у хищника, позволяющего себе короткую передышку. Сет так и остался стоять, прислонившись спиной к прохладной, шершавой бетонной стене, его тень, искаженная пляшущим светом свечи, гигантским и угрожающим силуэтом легла на полки с припасами.

Нева сделала медленный глоток обжигающего чая, и ее взгляд, тяжелый и проницательный, упал на девочку. Лина все это время не издала ни звука, лишь сильнее вжималась в старенькую, выцветшую рубаху деда, словно пытаясь стать его частью, исчезнуть, раствориться в его немой защите. Ее худенькие плечи слегка вздрагивали, а в огромных, слишком взрослых для семи лет глазах стоял застывший, бездонный ужас. Она не плакала, не ныла — просто молчала, и это молчание было красноречивее любых слез.

— Вы не пытались уйти отсюда? — спросила Нева, и ее голос, обычно жесткий, намеренно смягчился, стал низким, почти бархатным. Она старалась не спугнуть хрупкое доверие, витающее в сыром воздухе подвала.

Старик медленно поднял на нее глаза. В их глубине, среди морщин и усталости, тлела искра какого-то дикого, отчаянного упрямства.

—А куда? — его вопрос прозвучал хрипло, обреченно. Он не ждал ответа. — Если бы там было что-то... хоть капля надежды. Их родители... так и не приехали. Не доехали. Куда мне, старику, с двумя детьми? В этот ад? Чтобы их разорвали на моих глазах?

Его слова, простые и страшные в своей безысходности, повисли в тесном пространстве, делая воздух еще более густым и давящим. Казалось, сами стены этого импровизированного убежища впитали в себя весь ужас внешнего мира и теперь молчаливо сочувствовали его обитателям.

Джина, сидевшая рядом, невольно прижала ладонь к груди, как будто стараясь заглушить внезапно нахлынувшую боль. Она наклонилась к Неве так близко, что ее шепот едва различили даже они вдвоем.

—Мы должны их забрать... — в ее голосе звенела стальная решимость, смешанная с материнской жалостью. — Смотри на них, Нева. Это же дети. Они не должны так существовать, в этом каменном гробу. Они должны видеть солнце. Дышать воздухом. Жить. Мы... мы можем отправить их к Ливии. Там за стенами безопасно.

Нева отвела взгляд, уставившись на тусклое пламя свечи. Ее собственное сердце, закаленное в бесчисленных стычках и потерях, сжалось в комок ледяной боли. Она понимала Джину, понимала каждую ее эмоцию. За ее плечами были десятки жизней, за которые она несла ответственность. Она позволила себе на мгновение закрыть глаза, а когда открыла, ее голос вновь обрел привычную, командирскую твердость, лишенную всякой сентиментальности:

—Позже. Решим все позже. Только если они сами захотят. Не навяжем им свой выбор силой.

Сет, стоявший у стены, тихо выдохнул. Казалось, он хотел что-то добавить — может, предостережение, может, поддержку, — но слова застряли у него в горле. Он лишь глубже ушел в тень, позволив спине впитать холод бетона. Подвал был наполнен запахами — сырости, ржавого металла, старой пыли, дыма от буржуйки и едва уловимого, но неустранимого запаха крови, который, казалось, въелся в сами стены. Это была симфония конца света, и они давно научились ее не замечать.

— Как вы сюда попали? — неожиданно нарушил тишину Брайан. В его вопросе сквозило не только любопытство, но и настороженность, тень недоверия к тем, кто принес с собой ветер войны в их замкнутый мирок.

— Уезжали от погони, — коротко, без лишних деталей, бросила Нева, ее взгляд на миг стал стеклянным, будто она вновь видела в зеркале заднего вида искаженные лица преследователей и слышала свист пуль.

— На машине? — не унимался подросток, его глаза загорелись искоркой былого, почти забытого интереса к миру за стенами.

— Да, — кивнула она, и в этом кивке была целая история бегства и отчаяния.

— Она за тем домом, — Нева чуть двинула подбородком в сторону, откуда они пришли, в направлении, которое теперь казалось светлой, но такой опасной свободой. — Мы должны её забрать. И уехать. Домой.

— У вас есть дом? — воскликнул Брайан, и в его голосе прорвалось неподдельное, детское изумление, словно он услышал о чем-то волшебном и невероятном. Для него, жившего в четырех стенах подвала, само это слово, вероятно, звучало как сказка.

— Да, — снова коротко ответила Нева, и на ее обычно суровых губах дрогнул почти что призрак улыбки. — Не подвал. Вполне прилично. И меньше, горазда меньше мертвечины, чем у вас, — она сделала легкий, почти небрежный жест рукой в сторону замурованного окна, за которым, в гнетущей тишине, все еще слышалось неясное шевеление, похрипывание и скрежет — голоса того мира, что остался снаружи.

После этих слов в подвале воцарилась густая, тягучая тишина, будто время замедлило свой ход, застряв между прошлым, которое было кошмаром, и будущим, которое казалось одновременно пугающим и манящим. Каждый присутствующий погрузился в свои мысли, прислушиваясь к далеким, приглушенным звукам, доносящимся сверху: где-то в высотке, накрытой мраком, с грохотом падала бетонная плита, или чья-то медлительная, неуверенная поступь волочилась по разбитому коридору. Каждый такой звук отзывался в груди холодным, знакомым эхом страха.

Сет наконец оттолкнулся от стены и тяжело опустился на матрас рядом с Джиной. Его глаза были полуприкрыты, веки отяжелели от усталости, но пальцы по-прежнему мертвой хваткой сжимали рукоять автомата. Джина, не говоря ни слова, придвинулась к нему ближе и положила голову ему на плечо, найдя минутное утешение в простом человеческом касании. В тусклом свете их силуэты, сидящие рядом, выглядели уставшими, но не сломленными.

Нева снова посмотрела на девочку. На тоненькие, белые пальцы, вцепившиеся в грубую ткань дедовской рубахи, как в единственную надежду на спасение. На ее испуганные, слишком большие глаза. И в самой глубине, под слоем стали и прагматизма, в душе Невы что-то болезненно сжалось, напомнив о том, что она когда-то тоже была человеком, а не просто машиной для выживания.

И мысль Джины, настойчивая и ясная, снова отозвалась в ее сознании, уже не шепотом, а твердым, неоспоримым фактом: «Мы должны их забрать. Мы обязаны». Теперь это был уже не порыв, а решение. Приказ самой себе.