Квартира втянула их внутрь, как гниющее легкое втягивает последний глоток воздуха. Не нежилое пространство – гробница цивилизации, законсервированная в момент агонии. Запах ударил первым: густой, сладковато-прогорклый коктейль разложения, пыли и чего-то еще – отчаянной плесени, пожирающей обои. Он обволакивал, лез в носоглотку, вызывая спазм в горле. Нева втянула воздух ртом, ее тонкие ноздри лишь слегка дрогнули – давно отключенный рефлекс отвращения.
Бардак был не хаотичным, а ритуально-разрушительным. Мебель не просто перевернута – изувечена: диван вспорот когтями или ножом, из рваной обивки торчали пружины, как сломанные ребра. Шкафы валялись на боку, их содержимое – одежда, книги, безделушки – разметано по полу вперемешку с осколками ваз, рамок от фотографий, битым стеклом. По стенам, на обоях некогда нежно-бежевого цвета, застыли бурые иероглифы трагедии – брызги, мазки, отпечатки ладоней и скольжения. Засохшая кровь. Много крови. Она впиталась в паркет, запеклась на ковре, превращенном в лохмотья.
Нева осторожно ступила вперед, ее сапог хрустнул на осколках фарфоровой чашки. Взгляд скользнул по руинам быта. На полу, рядом с перекошенным стулом, валялась детская погремушка, покрытая слоем пыли и темными пятнами. Она пнула ногой картонную коробку из-под обуви. Она перевернулась, и из нее выкатился маленький, ярко-красный детский ботинок. Совсем новый. Без пары. Он лег на бок, его белый шнурок безвольно распластался на грязном полу. Нева замерла на секунду, глядя на него. Никакой жалости на лице, лишь холодная констатация факта: "Здесь был ребенок. Его нет". Она перешагнула ботинок, как через щель в тротуаре.
Ее путь лежал к кухне. Холодильник, некогда белый, теперь серый от пыли и отпечатков, стоял угрюмо, как монумент бесполезности. Ручка была липкой. Нева дёрнула дверцу. Резиновый уплотнитель с хрипом отлип. Внутри – пустота и тлен. Полки голые, лишь кое-где засохшие подтёки неопознанного происхождения – коричневые, зеленоватые. Вонь старой органики и плесени ударила с новой силой. На дверце, в ячейке для яиц, лежал одинокий, почерневший, сморщенный плод – возможно, помидор, превратившийся в мумию.
— Сожрали всё, что горело хоть какой-то калорией, — её голос, низкий и хрипловатый от недавнего напряжения и дыма, прозвучал в гробовой тишине квартиры, слишком громко. Она хлопнула дверцей. Звук эхом отозвался в пустоте. — А потом… — Она бросила взгляд на распахнутую дверь балкона, откуда тянуло холодным ветерком. Занавески, изодранные, болтались на ржавых карнизах. — …вышли через балкон. Последняя фраза была сказана почти без интонации, как техническое заключение.
Сет стоял у разбитого окна в гостиной, не смея прислониться к заляпанному подоконнику. Он смотрел не на улицу, а вниз, в самую гущу кошмара. Толпа оживших, десятки, а может, уже сотни фигур, качалась у подножия их временного укрытия, как приливная волна гниющей плоти. Они упирались в стены дома, в брошенные машины, образуя живой частокол. Их руки, с ободранной кожей, сломанными пальцами, тянулись вверх, к темным глазницам окон, где он стоял. Хор мертвых: глухое, непрерывное хрипение, бульканье, прерывистые всхлипы и скрежет зубов сливались в один жуткий, нервирующий гул, заполнявший все пространство улицы, проникающий сквозь стекло. Сет сжал подоконник. Его плечи подрагивали мелкой дрожью. Когда он заговорил, голос был чужим, тонким, срывающимся на фальцет, пропитанным леденящим ужасом:
— Почему… почему они… не ушли? Со всеми? С той стаей? Почему они… здесь?
Он обернулся, его лицо было пепельно-серым, глаза огромными, влажными и потерянными, искали ответа у Невы и Джины. В них читался не вопрос, а отчаянная мольба к несправедливости мироздания.
Нева, стоявшая посреди разрухи, медленно достала из нагрудного кармана смятую пачку сигарет. Её движения были точными, экономичными, как у хирурга перед операцией. Она закурила, щелкнув зажигалкой. Первую тягу дыма выпустила не спеша, струйкой в сторону окна, будто совершая некий ритуал. Её взгляд, когда он скользнул на Сета, был лишен сочувствия, лишь ледяная аналитика.
— Потому что этот город – глухая провинция даже в Аду, — её голос звучал сухо, отчетливо, как доклад разведчика. — Основная эвакуация по трассе.
Она кивнула в сторону трассы, откуда они приехали.
— Туда и рванули все, кто мог держать руль или ноги. И…
Она сделала паузу, выдохнула дым.
— …нашел свое «бессмертие» прямо на обочинах. В кюветах. В брошенных автобусах. Они сбились в стаи там, где кипел последний поток жизни.
Она посмотрела прямо на Сета, её глаза были как щели.
— И уж прости, солнышко, никому в голову не пришло свернуть сюда, в эту дыру, чтобы любезно постучать в каждую дверь и предложить: «Эй, соседи! Бессмертие зовет! Турпоход автостопом в вечность! Поехали?».
Её голос стал язвительным, почти саркастичным на последних словах. Жестоко? Да. Но это был её способ держать их всех в тонусе, не давать страху парализовать.
Джина, прислонившаяся к дверному косяку, ведущему в коридор, скрестила руки на груди. Её карие глаза, обычно такие живые и теплые для Сета, сейчас были напряжены, сканировали тени в коридоре. Она вскинула бровь, подхватывая нить:
— Эд и Ливия, говорили большая стая дробится. Часть тянется вдоль побережья, на север. Их маршрут…
Она сделала паузу, подбирая слово,
— …отклонился. Мутировал, как и они. Но если они идут по берегу…
Она кивнула в сторону окна.
— …то этот город – логичная точка на карте голода.
Она посмотрела на Неву.
— Возможно, на обратном пути – или просто по пути – они сюда и завернут.
Она махнула рукой в сторону окна, где рев толпы стал чуть громче.
— А значит, — Нева закончила мысль, её голос стал еще жестче, как закаленная сталь, — эта милая компания у подъезда – не финальный акт. Это только первый аккорд. Стая будет расти. Как снежный ком из дерьма и костей.
Она затянулась сигаретой, её взгляд упал на Сета, который снова уставился вниз, словно загипнотизированный зрелищем коллективного безумия.
Сет медленно оторвал взгляд от окна, его глаза метнулись к узкой улочке внизу, где их верный автомобиль стоял, запертый грудой машин и тел, как рыцарь в капкане. На капоте уже копошились несколько фигур.
— А что… мы теперь… домой? — Он сглотнул ком в горле. — Пешком? Через… это?
Его рука дрожащим жестом описала дугу, охватывая весь видимый ад за окном.
Нева резко обернулась к нему. Движение было быстрым, как удар змеи. В её глазах вспыхнули холодные искры гнева, смешанного с презрением к слабости.
— Пешком? — Она фыркнула, и звук был похож на шипение раскаленного металла в воде. — Ну уж нет, принц. Эта тачка…
Её голос на мгновение дрогнул, потерял ледяную твердость, в нём проскользнула тень чего-то другого, глубоко запрятанного.
— …дорога мне. Не железо. Память. О…
Она запнулась, имя застряло в горле.
— Об Ароне.
Она выдохнула дым резко, словно выталкивая слабость.
— Поэтому план прост: находим пожарную лестницу на другой стороне этого склепа. Отвлекаем эту прыгающую мясную лавину. Уводим её подальше, как крыс за дудочкой. А потом – возвращаемся и забираем наше железное воспоминание.
Она бросила окурок на пол и раздавила его каблуком с таким усилием, будто давила голову мертвеца.
— Пошли. Некогда тут отдыхать и любоваться интерьером в стиле «постапокалипсис шик».
Её сарказм был острым, как бритва.
Она шагнула к входной двери квартиры. Стальная дверь, когда-то символ безопасности, теперь была лишь куском металла. Замок – обычный цилиндровый, но защелкнутый изнутри. И цепочка – короткая, толстая, туго натянутая в паз. Нева потянула дверь – цепочка натянулась, звякнув. Джина, автомат наготове, встала чуть сзади и левее, прикрывая её и контролируя коридор. Сет остался у окна. Он не просто стоял – он врос в пол, словно его ноги пустили корни сквозь паркет и бетон. Его взгляд был прикован к окну, к той массе лиц внизу. Качающиеся головы, пустые глазницы, разинутые рты с почерневшими зубами. Глухой, непрекращающийся хор хрипов и шелест сотен рук, тянущихся вверх, словно морские анемоны в грязном течении. Он видел не толпу – он видел свой личный кошмар, материализовавшийся за стеклом.
— Сет! — Джина окликнула его резко, но не громко. Голос требовательный. Он не шелохнулся. Не услышал? Или не смог оторваться?
— СЕТ! — Повторила она громче, с нотой тревоги. Никакой реакции. Он был в другом измерении, где правил страх.
Джина метнула быстрый взгляд на Неву, которая уже изучала замок, и рванула обратно к окну. Она схватила Сета за руку выше локтя, крепко, почти больно.
— Сет, пошли! Сейчас же! — Она потянула его. Его рука была вялой, холодной и влажной. Он сопротивлялся не физически, а ментально, как загипнотизированный кролик перед удавом. Его тело было тяжелым, инертным.
Нева выругалась сквозь зубы – коротко, грязно, с искренней яростью. Она оставила дверь, её шаги по осколкам были быстрыми и злыми. Она подошла к Сету вплотную. Не кричала. Не трясла. Её движение было молниеносным и безжалостно точным. Правая рука взлетела и со всей силы, с коротким замахом, шлёпнула его по щеке. Не пощечина в классическом смысле – это был удар-шок, резкий, оглушающий, как удар током. Звук – хлесткий, как выстрел бича – гулко прокатился по мертвой квартире.
— ОЧНИСЬ, ТРЯПКА! — её голос прорвался не криком, а шипящим рыком, полным презрения и ярости. — Ты нас тормозишь! Что с тобой?! Смотри на меня!
Он вздрогнул всем телом, как от удара ножом. Его голова дернулась в сторону. Он инстинктивно схватился за щеку – место удара горело, наливалось жаром. Медленно, с трудом, словно преодолевая невероятное сопротивление, он поднял глаза. В них не было обиды на удар. Был дикий, животный ужас, смешанный с прорвавшейся болью. Губы задрожали. Когда он заговорил, слова вырывались прерывисто, захлебываясь, как у тонущего:
— Моя… моя семья… Я… я их так… потерял…
Он сглотнул воздух, его глаза заволокла мутная пелена воспоминаний.
— Они… они окружили нас… когда мы… хотели покинуть поселение… Ворота… заклинило… Их было… не так много… Но я… я не смог… Я не успел… Я…
Он замолчал, дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Он обвел рукой комнату, его взгляд скользнул по окну, по толпе внизу.
— В Пальмонте… их было мало… горстка… А тут… тут их… сотни… Тысячи… Они… везде…
Его голос сорвался на тихий, безумный шепот. Он снова уставился в окно, но теперь это был взгляд не загипнотизированного, а сломленного человека, видящего повторение своего ада.
Тишина в квартире стала еще тяжелее. Даже Нева на мгновение замерла. Не сочувствие – распознавание угрозы. Сломленный товарищ опаснее десятка мертвецов. Её взгляд, быстрый и оценивающий, метнулся к Джине. Без слов: "Твой крест. Разбирайся. Быстро." Она молча достала новую сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел в тишине. Она втянула дым глубоко, задерживая его в легких, глядя в пустоту коридора.
Джина шагнула к Сету. Нежно? Нет. Твердо. Она сняла его руку с пылающей щеки и взяла её в свои. Её пальцы сжали его холодные пальцы. Не поглаживание – фиксация. Связь с реальностью.
— Слушай меня, Сет, — её голос был низким, спокойным, но в нем вибрировала стальная нить уверенности. Никаких сюсюканий. — Так. Больше. Не. Будет.
Каждое слово – как гвоздь, вбиваемый в стену его паники.
— Мы выживем. Мы уже прошли через ад, который хуже этого.
Её глаза смотрели прямо в его, не позволяя отвернуться.
— Мы пережили монстров Вантауна, блокаду стаи, те нападения выживших. Помнишь? Мы прошли огонь и… это.
Она кивнула в сторону окна.
— Мы не можем. Мы не имеем права. Сломаться. Здесь. В этой вонючей ловушке.
Её голос чуть дрогнул на последних словах, выдав напряжение, которое она сдерживала. "Мы". Она делала ставку на их общность.
Сет смотрел на неё. Его дыхание еще сбивалось, но безумие в глазах начало отступать, сменяясь мучительным осознанием. Он вдруг рванулся к ней, обхватил её руками, прижал к себе с силой утопающего, хватающегося за соломинку. Он вжал лицо в её шею, его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Шепот был горячим, отчаянным, только для неё:
— Я боюсь… Боюсь потерять… и тебя… Снова остаться… одному… Среди них…
Нева стояла в полушаге, дымя сигаретой. Она смотрела на них: на Джину, которая обняла Сета в ответ, её руки сжимали его спину, а лицо, прижатое к его плечу, было напряжено, но решительно; на Сета, этого большого, сильного парня, сломленного страхом потери, дрожащего в объятиях женщины. Внутри Невы поднялось что-то едкое и холодное. Не зависть. Презрение? Отторжение? Её мысли пронеслись четко, как строчки кода:
Никаких чувств. Это не роскошь. Это дыра в броне. Уязвимость. Смертельная. Любовь, привязанность, страх потери… Они парализуют. Затуманивают взгляд. Заставляют сделать шаг не туда – туда, где ждет клык или пуля. Цепляться за кого-то – значит дать миру рычаг, чтобы сломать тебя. Бред. Слабость. Глупость, за которую платят кровью. Она вспомнила Ника. Миг его падения. Миг, когда её рука дернулась назад, к нему… И запоздалый выстрел, который уже ничего не исправил. Плата за чувства.
Она резко, с силой выдохнула дым, как будто выдыхала саму эту слабость, это наваждение. Повернулась к двери, её спина была прямая, плечи жесткие. Подошла к подоконнику. Штукатурка была облуплена, краска облезла. Она прижала тлеющий конец сигареты к грязной поверхности и с сильным нажимом проволокла его, оставляя черную, рваную полосу гари. Жест был финальным, уничтожающим. Точка. Она бросила окурок на пол и вторично раздавила его каблуком.
— К двери. Сейчас же. — Её голос не терпел возражений. Погружение в личную драму было окончено. Выживание продолжалось. Джина мягко, но настойчиво высвободилась из объятий Сета. Он стоял, опустив голову, но дрожь в руках почти прошла. Он кивнул, не глядя ни на кого, и пошатнулся к двери, к Неве, к их единственному, хрупкому шансу. Рев толпы внизу звучал как зловещий саундтрек к их бегству.