Утро. Холодный сентябрьский свет пробивался сквозь щели в шторах.

Команда втиснулась в кабинет Евы – Джина, Сет, Балт, Лора, Хэнк, Альберт, Камила, Ник, Том. Запах кофе. Ева стояла у стола, заваленного картами и списками, ее взгляд сканировал собравшихся как скальпель.

— Слушайте, и не переспрашивать, – ее голос, как удар хлыста, разрезал утреннюю вялость. – Балт. Берешь двух крепких мужиков, Камилу и стволы. На скорой. Первая улица за воротами. Каждую нору. Грузите продукты. До последней банки.

Она ткнула пальцем в Камиллу.

— Камилла. Твоя святая работа – списки. Что там полезного, кроме еды? Одежда – в приоритете. Теперь, когда фабрики встали, ходить будем как Адам с Евой. Не забудь носки. И трусы. Особенно трусы. Ева ударила кулаком по столу.

— Дома. Машины. Сараи. Слить ВЕСЬ бензин. Унести ВСЕ продукты, одежду, спички, свечи, батарейки, посуду. ВСЁ!

Ее голос гремел.

— Следующие сто лет в 'супермаркет' не сходишь! Эта чума откинула нас в каменный век! Охота и собирательство – наш новый гламур!

Она перевела взгляд.

— Со мной. Ник, Джина, Сет, Том, Альберт. Мы на шахту. За извёсткой. Тот котлован не заполнится сам. Альберт, бери лопаты и респираторы. Там дышать будет нечем. Лора, Хэнк. Берете седан и пару мужиков. Ваша работа – мусоросбор. Трупы вокруг госпиталя. Сгрести, погрузить, отвезти к яме. Не любоваться, не знакомиться. Работа.

Она обвела всех ледяным взглядом.

— Всё. Работа на сегодня. Шевелитесь.

Люди зашевелились, но Ева резко хлопнула ладонью по столу.

— Стоять!

Она достала из ящика лист бумаги, исписанный её резким почерком. Положила на стол с таким видом, будто кладет гранату без чеки.

— Я тут составила план. На ближайшее 'светлое будущее'. Жизнь сейчас – штука хрупкая. Я могу и не вернуться с любой вылазки.

Ник резко поднял на нее взгляд, тревога вспыхнула в его глазах. Ева проигнорировала.

— Если что – следуете этому. Без дискуссий. Как Библии.

Она тыкнула пальцем в первый пункт:

1. Найти жильё поменьше. С камином. Или печью.

Кто-то пробормотал:

— А что тут у нас как курорт? Зачем уходить?

Ева фыркнула с презрением.

— Курорт? Зима на носу, гении. Как отопить эту бетонную гробницу? Я думаю, съездим в особняк мэра Коула.

На губах мелькнула язвительная усмешка.

— Дом – огромный. Вместимся. И перекрыть проще. Камин там точно есть. И винный погребок, небось.

2. Ферма Каперсов.

Она посмотрела на Лору.

— Лора говорит – семена есть. Теплицы – были. Если укрепить стенки металлом, овощи - ожившие не сломают.

Ее взгляд стал жестче.

— Там можно выращивать еду. Настоящую. Не консервную блевотину. И животных искать. Возрождать фермерство.

Она кивнула в пространство.

— Я там была. Миссис Каперс болела – личный выезд по просьбе слизня-мэра. Сама ферма – огорожена. Значит, нам только доработать. Вырастим мясо? Отлично. Овощи? Супер. Свиней? Идеально. Бекон – это святое. Обшарить ВСЁ.

3. Вантаун.

Она произнесла слово как приговор.

— Солнечные панели. Нужны. Как воздух. Как бекон.

4. Вода.

Ева посмотрела на Ника.

— Старое озеро за городом. Помнишь, Ник? Рыбачили.

— Да, – тихо отозвался Ник.

— Для хозяйства – возить можно. Для питья… надо фильтровать. Кипятить до посинения.

— На ферме! – неожиданно воскликнула Лора.

Все взгляды устремились на нее.

— Там есть старая колонка! С ручным насосом! Ей сто лет не пользовались, но… можно попробовать!

На лице Евы впервые за утро мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее надежду.

— Колонка? Лора, ты – бриллиант! Если заработает – будет просто… шикарно.

Она сделала паузу, ее взгляд снова стал стальным, обводя всех.

— Вот этот список. Она положила ладонь на лист бумаги. Лежит тут. На столе. Тот, кто остаётся дальше жить… – она посмотрела на Ника, потом на других, – …следуйте ему. Как закону.

Тишина повисла густая, тяжелая. Ева разбила ее резким хлопком в ладоши.

— Всё! Разговор окончен! По местам! И да прибудет с нами бекон!

Она первой развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь. За ней, молча, потянулись остальные. На столе остался лежать план. Листок бумаги в холодном свете утра, залог будущего или эпитафия.

Джип резко дернулся и замер у ворот шахты. Ворота были вывернуты, словно их вышибали изнутри чудовищной силой. Воздух висел тяжело, пропитанный не только едкой известью, но и прогорклым запахом мазута, свежей гари и… разложения. Это не было древним кладбищем промышленности. Надпись "Смена 24/08" на брошенном щите, забытые термосы у развороченной проходной, техника, еще не успевшая покрыться вековой пылью – шахта работала две недели назад. Ад наступил внезапно.

— Джина, Ник – периметр! Оживка тут свежая! – Ева выскочила из машины, автомат уже в руках, предохранитель снят.

Взгляд сканером прошелся по территории, выхватив главное: грузовик, застывший у огромного склада, забитого мешками. Кабина пуста, дверь водителя распахнута настежь.

— Альберт, Сет – к грузовику! Проверить, заводится ли!

Сет рванул к грузовику и вскочил в кабину. Ключи торчали в замке – водитель не успел. Двигатель заурчал с первого же поворота ключа, глухой, мощный рев разорвал гнетущую тишину карьера.

— Живой! – донесся его крик.

— Отлично! Грузить известь! Все мешки! Быстро! – Ева уже мчалась к складу.

Мешки были тяжелые, свежие, известковая пыль вздымалась столбом при каждом рывке. Альберт и Сет начали швырять их в кузов. Джина прикрывал, ствол автомата метался между темными зевами штолен и разбитыми окнами административного здания. Оттуда уже доносилось настойчивое, сливающееся в гулкое эхо шарканье. Много шарканья.

— Вон уголь! – Ник резко кивнул в сторону железнодорожной ветки.

Несколько полных вагонеток блестящего, как вороново крыло, антрацита стояли у края карьера.

— Зима… как у королей!

Ева, с силой сбрасывая очередной мешок в кузов, хмыкнула:

— Если печи найдем. И трубы не прогнили. Но вариант – жирный плюс.

— Стойте! – шепот Ника резанул воздух, как нож.

Из-за угла здания, со стороны глухой стены карьера и свежевырытой штольни, донесся отчаянный, хриплый вопль:

— Помогите! Кто там?! Я слышал мотор! Ради всего святого!

За ним – три резких, но слабых выстрела из пистолета и новый, пронзительный визг ужаса. Ник рванул на звук, не раздумывая. Ева и Джина – следом.

Через выбитое окно офиса открылся вид на свежий отвал породы. По нему, спотыкаясь о рельсы, бежал мужчина в дорогом, но изорванном в клочья костюме. Он хромал, одной рукой прижимая кровавое пятно на бедре. За ним, выползая прямо из освещенной штольни №3, где под потолком еще мигали лампы дневного света, гналась толпа. Не древних иссохших мумий, а свежих оживших. В грязных робах, сбитых касках, у некоторых кожа еще сохраняла розоватый оттенок. Десять… пятнадцать… больше. И из мерцающей глубины штольни вываливались все новые.

— Михаэль?! – Ник ахнул, впиваясь взглядом в осунувшееся, но до боли знакомое лицо. Его бывший босс. Хозяин жизни и смерти в прошлом мире.

Михаэль услышал голос, устремил на них безумный, полный надежды взгляд:

— Ради Бога! Помогите! Кто бы вы ни были! Помогите! Я заплачу! Очень хорошо заплачу! У меня связи! Деньги!

Ева фыркнула так громко, что эхо покатилось по карьеру.

— О, звенит монетка! – ее голос был холоден. – Деньги? Их теперь только в сортире использовать. Или камин разжигать. Горит неплохо, кстати.

— Ева! Черт возьми! – Ник обернулся к ней, лицо побагровело от ярости. – Вчера ты людей по городу вытаскивала из ада! Почему не его?! Он здесь, он живой! Он мой… был начальник!

Ева схватила его за плечо, ногти впились в ткань куртки.

— Ник, включи мозги! – Она резко ткнула пальцем в сторону штольни.

В мигающем свете было отчетливо видно, как из темноты глубины выходит еще больше фигур, плотная, зловещая масса.

– Смотри! Они из свежей выработки! Их десятки! И они еще теплые, Ник! Чувствуют боль – значит, злее! Мы лезем – нас сомнут! Это не спасение, это самоубийство по заказу!

— Так бросим его?! Как собаку?! – Ник вырвался.

Вера в Еву, опору их выживания, дала глубокую трещину. Эта жестокость была чужой, невыносимой.

— Не рыпайся! Думаем! – рявкнула Ева, глаза метались, ища хоть какой-то шанс.

"Отвлечь грузовиком? Но он загружен, маневренность нулевая… Подогнать седан? Не проедет по груде отвалов…"

Но Ник уже не слышал. Вид человека, который когда-то вершил его судьбу, а теперь униженно умолял о жизни, смешался с яростью, стыдом за собственную беспомощность и цинизм Евы. Прошлое, боль, угасающая человечность – все взорвалось в одно мгновение. С диким, нечеловеческим рыком он побежал вниз, плечом выбил заклинившую дверь офиса и выскочил наружу, навстречу боссу.

— НИК! СТОЙ! ОСТАНОВИСЬ! – крик Евы был полон не только бешенства, но и настоящего, леденящего ужаса. Она метнулась за ним. И через минуту услышала выстрел.

Ник вылетел из двери, видя только спину Михаэля и когтистые руки, тянущиеся к нему. Он не видел, как из мигающей штольни №3, словно из пасти проснувшегося чудовища, вывалилась новая волна мертвых шахтеров. Их стеклянные, лишенные мысли глаза разом повернулись к новому, громкому источнику звука и движения. Ловушка, которую Ева боялась, захлопнулась с жуткой, почти осязаемым щелчком. И Ник был в самом ее центре.

Он подбежал к Михаэлю сзади. Тот, не видя его, пятился задом, слепо паля из пистолета в приближающихся оживших. Хрипы мертвецов и грохот выстрелов заглушали все. Михаэль не слышал, как к нему подбежал Ник.

Ник схватил его за локоть и крикнул прямо в ухо:

— Пошли!

От неожиданности Михаэль резко рванулся, повернулся… и выстрелил. Почти в упор.

Хлоп!

На серой футболке Ника, чуть левее центра груди, мгновенно распустилась алая роза. Глаза его дико расширились, рот открылся в беззвучном крике. Он рухнул на колени, затем на бок.

Ева выскочила почти следом. Она увидела падающего Ника и Михаэля, застывшего с дымящимся пистолетом в руке. Мир сузился до кровавого пятна на груди мужа.

— Нет! – ее вопль был в тысячу раз страшнее вопля оживших.

Она бросилась к Нику, упала на колени рядом.

— Ник! Очнись! Ник! Слышишь?!

Она трясла его за плечи, пальцы скользили по теплой липкой крови.

— Не умирай! Пожалуйста!

Ее голос сорвался на рыдающий шепот. Хаос вокруг перестал существовать. Был только Ник и растекающаяся алая лужа.

Джина, выглядывавшая из окна, увидела падение Ника и Еву, склонившуюся над ним. Она рванула вниз по лестнице, крича на бегу:

— Сет! Том! Сюда! Помогите!

Михаэль стоял как истукан, пистолет выпал из его ослабевших рук.

— Я… я не… я думал, это мертвец… – забормотал он, глядя на Еву.

Джина ворвалась в проем, увидела окруживших их со всех сторон мертвецов и открыла огонь на поражение. Короткие, яростные очереди прошивали первые ряды наступающих.

— СЕТ! – ее крик был полон отчаяния.

В дверь ворвались Сет, Альберт и Том. Они одним взглядом оценили ситуацию: раненый Ник, Ева над ним, Джина, отстреливающаяся, и толпу мертвых. Без лишних слов Сет и Альберт схватили Ника под мышки и потащили к выходу. Том прикрыл их огнем из карабина.

Джина подбежала к Еве, схватила ее за руку, таща за собой, продолжая стрелять другой рукой.

— Ева! Надо уходить! Сейчас!

Ева словно очнулась. Ее взгляд, полый от горя секунду назад, нашел Михаэля. В них вспыхнула чистая, нечеловеческая ненависть. Она соскочила с колен, выхватила пистолет.

— Он хотел спасти тебя, тварь! – ее голос был хриплым от ярости. — А ты…

Она вскинула оружие.

— Ублюдок! Сдохни!

Выстрел.

Пуля ударила Михаэля в колено. Он с воем рухнул на землю.

— Аааа! Не бросайте меня! Пожалуйста! Я не хотел! – завопил он, пытаясь ползти за уходящими.

Ева уже разворачивалась, Джина тянула ее к машине. Они не оглядывались. Сзади, поверх шарканья и хрипов, донесся один, пронзительный, нечеловеческий крик, оборвавшийся на полуслове. Потом – только влажные, рвущие звуки и жадное чавканье.

Ева рванулась к джипу быстрыми, сбивчивыми шагами. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. Она видела только фигуру Ника, лежащего на земле рядом с машиной. Том сидел на корточках рядом, его плечи были ссутулены. Альберт и Сет стояли чуть поодаль, словно окаменевшие стражи горя.

— Вы зачем?! Его бросили на землю?! – ее крик был хриплым, разрывающимся.

Она врезалась в их круг, отталкивая Альберта.

— Быстро грузите в машину! Надо в госпиталь! Пулю вытащить, кровь остановить! Сейчас же!

Том вскочил, пытаясь преградить ей путь к телу, схватить за руки.

— Ева… стой…

— Ева, он… – начал Сет, голос дрогнул.

— Он мёртв. – Том сказал это тихо, но слова упали как камни. Его взгляд был полон боли и беспомощности.

— Чтооо?! – ее крик вырвался из самой глубины, дикий, неверящий.

Она отшвырнула Тома с силой, от которой он едва удержался на ногах. Бросилась на колени рядом с Ником. Пальцы впились в его запястье, ища пульс. Ничего. Только холодная, неподвижная плоть под кожей. Она переложила руку на шею, под челюсть – пустота. Тишина.

— Нееет! – заорала она так, что, казалось, задрожали стены карьера. — НИК! НЕЕЕТ!

Она начала тормошить его, трясти за плечи, как будто могла встряхнуть жизнь обратно. Рыдания душили ее, срываясь на надрывный вой. Она схватила его безвольную руку, прижала ладонью к своей мокрой от слез щеке.

— Пожалуйста… не бросай меня… Зачем мне жить без тебя? – ее шепот был полон такой безысходной мольбы, что остальные невольно отвели взгляды. Она упала на его грудь, обхватив его, и заглушенные рыдания сотрясали ее тело. Ее слезы капали на его залитую кровью футболку, смешиваясь с алым пятном.

Остальные стояли вокруг, опустив головы. Стыд, горе, страх – все смешалось на их лицах. Но через несколько минут тишины, прерываемой только рыданиями Евы, они начали переглядываться. Тревожно. Нервно. Взгляд Альберта скользнул по неподвижному лицу Ника, потом встретился с глазами Сета. Ник в любую минуту мог встать. Но уже не человеком. Молчаливый ужас этого ожидания висел в воздухе тяжелее известковой пыли.

Джина осторожно присела рядом на корточки. Ее лицо было мокрым. Она положила руку на вздрагивающее плечо Евы.

— Ева… дорогая… – ее голос дрожал. — Нам нужно…

Она не договорила.

Ева вздрогнула, как от удара током. Она резко дернулась, с силой оттолкнув Джину.

— Отстань! – прошипела она.

Джина не удержалась и упала набок.

— НЕ ДАМ ЕГО! – Ева закричала, озираясь на них безумным взглядом, обнимая Ника еще крепче, как будто они могли его отнять силой. — ИДИТЕ К ЧЁРТУ! ВСЕ!

Потом присел Том. Не спеша, осторожно. Он не пытался ее обнять, лишь положил свою большую ладонь поверх ее руки, все еще сжимавшей руку Ника. Его движения были медленными, успокаивающими.

— Ева… сестрёнка… – его голос был тихим, но натужным. — Нам нужно это сделать. Прямо сейчас. Пока… пока не поздно.

Он сделал паузу, глотая ком в горле.

— Мы должны его похоронить. Как Ника Беннет. Человеком. А не… не каким-то ожившим мертвецом. Он этого не заслужил. Ты сама потом не простишь себя за это.

Ева не ответила. Она затихла, лишь ее плечи продолжали мелко дрожать от беззвучных рыданий. Слезы текли ручьями по ее грязным щекам, падая на лицо Ника. Прошло несколько мучительно долгих минут. Потом рыдания стихли. Она сидела, уткнувшись лицом в его грудь, неподвижно. Казалось, в ней не осталось сил даже на горе.

Затем, медленно, словно против собственной воли, она подняла голову. Ее глаза, красные и опухшие, были пусты. Безжизненны. Она одной рукой расстегнула кобуру на бедре и вытащила свой тяжелый боевой нож. Клинок холодно блеснул в тусклом свете. Она приблизила острие к виску Ника. Рука не дрожала, но в ней не было решимости, только ледяное отчаяние. Она замерла, смотря на его лицо – все еще знакомое, любимое, но уже неживое. В глазах мелькнула последняя вспышка боли, нежности, прощания.

Она не смогла. Сжав зубы, чтобы не завыть снова, она резко опустила руку с ножом. Отвернулась. Не глядя на остальных, протянула нож назад, в их сторону. Голос был чужим, плоским, как доска:

— Сделайте… кто-нибудь. Я… не могу.

Они переглянулись. Мгновение тягостного молчания. Альберт сделал шаг вперед, но Джина была быстрее. Она молча взяла нож из дрожащей руки Евы. Ее лицо было каменным, но в глазах стояли слезы. Она встала над Ником, встала так, чтобы закрыть его от Евы… и занесла нож.

Ева сидела, отвернувшись, сжавшись в комок. Она видела только пыльную землю под коленями. И тогда она услышала. Короткий, влажный, отвратительный звук. Хруст ломающейся кости, прорывающийся сквозь мягкие ткани. Звук окончательного конца.

Ярость.

Она не думала. Не чувствовала. Тысячи взрывов содрагали ее изнутри, выжигая все остальное – горе, боль, отчаяние. Чистая, первобытная, уничтожающая ярость. Она вскочила как ужаленная. Ее глаза, секунду назад пустые, загорелись безумным огнем. Она метнулась к Сету, стоявшему ближе всех. Ее рука молнией выхватила топор, висевший у него на поясе. Сет даже не успел среагировать.

И прежде чем кто-либо понял, что происходит, Ева уже мчалась. Она неслась обратно. Туда, откуда они только что чудом вырвались. Туда, где царил Свежий Ад. С топором в руке и безумием в глазах.

Ева подбежала к административке. Не шагом – ударом. Пинком сапога она выбила полуразрушенную дверь с петель. Дерево треснуло, щепки полетели. Внутри, над растерзанным телом Михаэля, копошились несколько оживших. Они услышали грохот, почуяли живое тепло. Головы в рваных касках повернулись на скрип шеи. Стеклянные глаза уставились. Морды, перепачканные кровью и грязью, зашипели. Когтистые руки потянулись.

Она не ждала. Бросилась вперед. Топор в ее руке взметнулся, сверкнув в тусклом свете, обрушился на ближайший череп. Хруст! Кровь и мозги брызнули на ее плащ. Второй мертвец – удар в шею, почти отсекая голову. Третий – топор глубоко вошел в ключицу. Четвертый, пятый… Она не считала. Она рубила. Методично, яростно, с какой-то ледяной, нечеловеческой точностью. Кровь хлестала на нее фонтанами, темно-алая на серо-белом известковом налете плаща, на лице, на руках. Она была похожа на демона возмездия, вышедшего из самых глубин шахтного ада.

За ее спиной послышались шаги, выстрелы. Джина, Сет, Альберт и Том ворвались следом. Их автоматы и дробовики довершили начатое. Когда последний оживший рухнул, Сет, тяжело дыша, оглядел заваленное телами помещение.

— Черт… Их тут, считай, сотня набежала…

Ева не слушала. Она шагнула к тому, что осталось от Михаэля. Его лицо было порвано в клочья, один глаз вытек. Рука висела неестественно, огромный клок плоти оторван. Ноги были искусаны до костей в нескольких местах. Он лежал в луже собственной крови, дышал хрипло, пузырями. Живой. На мгновение его уцелевший глаз сфокусировался на ней. В нем не было осознания, только животный страх и предсмертная агония.

— Альберт! – ее голос прозвучал как удар хлыста, резко и холодно. — Цепь. На входе в штольню валялась.

Альберт кивнул, не задавая вопросов, и выскочил наружу. Через минуту он вернулся, волоча тяжелую, ржавую шахтерскую цепь. Ева взяла ее. Без тени сомнения, без дрожи в руках, она накинула петлю на пояс Михаэля, туго затянула. Другой конец с лязгом обернула вокруг массивной опорной колонны у входа, защелкнув карабин. Михаэль слабо застонал, пытаясь дернуться. Цепь зловеще брякнула.

Он уставился на нее своим единственным мутным глазом. В нем был немой вопрос, мольба, проклятие – все смешалось.

Ева наклонилась, ее лицо, забрызганное чужой кровью, было непроницаемо.

— А ты не сдохнешь, – прошипела она так тихо, что услышал только он. — Я не убью тебя дважды. Будешь тут сидеть на цепи. Пока дикие звери не придут. Пока крысы не обглодают. Пока солнце не высушит твои кости.

Она выпрямилась.

— Когда будут убирать этот вонючий мусор, – она кивнула на груды тел, – этого не трогать. Он – мой.

Она резко повернулась.

— За мной. Похороним Ника.

Они вырыли могилу под одинокой, пыльной березой на краю карьера, недалеко от ворот шахты. Земля была твердой, каменистой. Работали молча. Положили Ника, завернутого в плащ-палатку Сета. Ева стояла на коленях у края могилы. Не плакала. Не говорила. Просто смотрела в темную яму, где лежало все, что было ей дорого. Ее лицо было маской из засохшей крови, грязи и непрожитых слез.

— Ева… – осторожно начал Том, закончив засыпать могилу. — Нам пора…

— Я больше не Ева, – перебила она его, не поднимая головы.

Голос был глухим, лишенным прежней силы, но в нем звенела сталь. Она подняла глаза. В них горел холодный, нечеловеческий огонь.

— В память о Нике… С этого момента я – Нева. Ник Ева. Нева.

Они переглянулись. Слово повисло в воздухе, странное и жуткое, как предзнаменование.

— Берёте грузовик, – приказала она, вставая. Голос окреп, стал как обтесанный лед. — Едете все домой. Лора уже собрала тех, кого нужно утилизировать. Везите известь.

— А ты… Ева? – спросил Том.

Она повернулась к нему медленно. Взгляд был таким, что он невольно отступил на шаг.

— Ты тупой, что ли? Я – Нева. Еще раз хоть кто-то назовет меня Евой… – ее рука легла на рукоять пистолета за поясом, – …я вышибу ему мозги через ухо. Ева умерла. Здесь. Вместе с Ником.

— Хорошо… – тихо, почти шепотом, сказал Том. — Нева… ты едешь с нами?

— Я приеду позже.

Они не стали спорить. Не задавали вопросов. Джина бросила на нее последний взгляд – полный боли, страха и какого-то смутного ужаса перед тем, во что превратилась их лидер. Потом они повернулись. Альберт, Сет, Том, Джина – молча пошли к грузовику. Двигатель заурчал. Грузовик тронулся, поднимая облако белой пыли, и медленно скрылся за воротами шахты.

Нева стояла неподвижно. У свежей могилы. Недалеко прикованный, умирающий в муках предатель. В окружении сотни, растерзанных ею, тел. В тишине, нарушаемой только хрипами Михаэля и далеким, навязчивым жужжанием мух.

Она осталась. Одна. Чтобы оплакать свое горе. Или чтобы сродниться с адом, который его породил. Теперь она была частью этого места. Нева. Последнее дитя Свежего Ада.

Когда над госпиталем, который они называли домом, опустились густые, угольные сумерки, Том, нервно прохаживавшийся у тяжелых ворот, услышал знакомый, хриплый рев двигателя. Сердце екнуло. Он бросился к механизму, изо всех сил начал вращать рукоять. Ворота с скрипом распахнулись.

Джип Евы – нет, Невы – въехал внутрь, покрытый свежим слоем пыли и темными, засохшими брызгами. Машина резко остановилась. Дверь открылась. Нева вышла. Не оглядываясь, не глядя на Тома или других, уже выглядывающих из окон, она направилась к главному входу. Ее шаги были ровными, твердыми, но в них не было жизни, только тяжелая поступь автомата. Плащ, все еще красный и бурый от запекшейся крови Михаэля и оживших, колыхался за ней, как знамя смерти.

Она прошла через пустой, холодный холл. Взгляды Джины, выглянувшей из кухни, Альберта, замершего у двери склада, Сета, наблюдающего сверху по лестнице – все скользили по ней, полные тревоги, жалости, непонимания. Но никто не осмелился окликнуть. Молчание висело тяжелым саваном.

Том, заперев ворота, бросился следом. Он влетел в холл, но коридор, ведущий к ее кабинету, был уже пуст. Дверь в конце захлопнулась. Он подбежал, поднял руку, постучал. Стук прозвучал гулко в тишине.

— Ев... – голос его сорвался. Он поправился. — Нева? Ты как?

Ответа не было. Только гулкая тишина из-за двери. Он постучал еще раз, настойчивее.

— Нева?

Ни звука. Том опустил руку. Постоял секунду, тяжело вздохнул.

— Ну... хоть вернулась. Живой... – пробормотал он себе под нос и медленно пошел прочь.

Он понимал ее молчание, эту глухую стену горя, лучше других. Он тоже потерял самое дорогое. Его жена... исчезла в первые дни. И эта неизвестность – жива ли, мучается ли, стала ли одной из них – грызла его куда мучительнее, чем уверенность в смерти. Хотя сейчас... он почти завидовал Неве в ее жестокой определенности.

Кабинет Невы.

Она щелкнула замком. Мир сузился до этих четырех стен. До знакомых теней, до запаха пыли и старой бумаги. И до его отсутствия, которое било по нервам громче любого крика.

Нева подошла к шкафу. Движения были резкими, механическими. Она достала бутылку виски и стакан. Бросила это на стол. Упала в кресло. Налила до краев. Подняла стакан – не чокаясь, не произнося тост. Залпом. Огненная волна ударила в пустой желудок, прожгла горло, добралась до мозга, пытаясь выжечь хоть часть боли, хоть на мгновение. Не выжгла.

Ее взгляд упал на фотографию в простой рамке на столе. Они с Ником. Смеются. Солнце. Море. Пляж. Она вцепилась в стакан, костяшки пальцев побелели. Вся их совместная жизнь – борьба, надежды, редкие моменты покоя, тепло его руки, его глупые шутки – пронеслась перед глазами калейдоскопом ярких, режущих осколков. Еще стакан. Залпом. Теперь огонь расплывался горячей волной по телу, но боль в груди лишь сжималась туже, холоднее.

Она провела мутнеющим взглядом по кабинету. Везде он. Везде его следы – на диване, на окне, его потертая куртка, забытая на вешалке. Его смех, его запах, его объятья...

— Проклятье!

БАМ! Ее кулак со всей силы обрушился на стол. Стакан подпрыгнул, бутылка закачалась. Утренний листок. Тот самый, с ее аккуратным почерком:

План. Светлое Будущее. Название теперь звучало дикой, плевковой иронией. Слова на нем казались написанными другим человеком, глупой, наивной девочкой. Кто останется жить – следуйте этому плану. И это она... она осталась жить. Сегодня. Она.

Нева схватила бутылку, налила еще. Стакан дрожал в ее руке. Она подняла его, глядя сквозь золотистую жидкость на бессмысленные строчки плана.

— Я выполню... – ее голос был хриплым, прерывимым от виски и слез, которые наконец прорвались, беззвучно катясь по грязным щекам. —Каждый пункт... этого чертова плана. Каждый. До конца.

Она выпила. Не залпом, а большим, жгучим глотком. Потом еще одним. Поставила пустой стакан с грохотом. С трудом поднялась из-за стола. Мир поплыл. Ноги не слушались. Шатаясь, как подкошенная, она сделала несколько шагов к дивану. Не снимая окровавленного плаща. Не снимая тяжелых, грязных ботинок. Она просто рухнула лицом в подушку, которая все еще хранила его запах. И погрузилась в беспросветный, пьяный мрак, где не было ни боли, ни планов, ни имени. Только черная, всепоглощающая пустота.

За дверью кабинета царила тишина. В госпитале гасли последние огни. Ночь накрыла город, и в этой ночи спала Нева – новорожденная в горе и ярости, залитая кровью врагов и слезами по любимому, давшая страшную клятву будущему, которое уже не могло быть светлым.