Ева вела полицейский седан, следуя за джипом Сета, в котором ехали Том и Алекс. Дорога к Пальмонту тянулась через мёртвые поля, усеянные брошенными машинами и обломками старого мира. Туман рассеялся, но воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гнили. Ева чуть отстала, проверяя рацию — сигнал был слабым, но держался. Она держала пистолет на поясе, а дробовик лежал на пассажирском сиденье, готовый к бою. Внезапно джип впереди резко затормозил, и Ева, прищурившись, заметила движение на дороге.

— Чёрт, засада, — процедила она, вдавив педаль газа, чтобы сократить расстояние.

Подъезжая, она увидела, как джип окружили пятеро мародёров. Дорога была перекрыта ржавым пикапом и кучей металлолома. Один из бандитов, худой, с татуировкой на шее, держал старый револьвер, направив его на Тома, который поднял руки через открытое окно. Остальные сжимали ножи и куски арматуры, их лица были грязными, а глаза — голодными. Алекс плакал на заднем сиденье, а Сет, стиснув топор, ждал момента, чтобы ударить. Ева, оценив ситуацию за секунду, включила мигалку — красно-синие вспышки осветили дорогу, придав ей видимость власти, которой уже не существовало. Она схватила громкоговоритель и рявкнула:

— Я полицейский! Всем отойти от машины!

Она повторила ещё раз, её голос был холодным и стальным:

— Отойдите от машины и поднимите руки.

Один из мародёров, здоровяк с арматурой, сплюнул и крикнул:

— Да пошла ты! Мир рухнул, к чёрту власть!

Ева, не теряя времени, схватила дробовик , вышла из машины и отбросила полы плаща, который развевался на ветру, как знамя. Она прицелилась и открыла огонь по земле перед ногами мародёров — пыль взметнулась, гильзы звякнули об асфальт.

— Сейчас, твари, вы мне своё последнее отдадите, — прорычала она, её глаза горели ледяной яростью. — Быстро пошли и убрали с дороги свой хлам, или следующие пули расшибут ваши мозги.

Мародёры замерли, их уверенность испарилась. Худой с револьвером опустил оружие, пробормотав:

— Ладно, психичка, не кипятись.

Они начали растаскивать металлолом, бросая злобные взгляды. Ева не опускала дробовик, держа их на мушке, пока дорога не освободилась. Сет завёл джип и рванул вперёд, Том выдохнул, успокаивая Алекса.

Мародёры оскалились, один из них, с ножом, крикнул:

— Гори в аду, сука!

Ева, садясь в седан, высунула руку в окно, показав средний палец, и засмеялась — её смех был резким, как лезвие.

— В аду я вас жду, крысы, — бросила она, тронулась за джипом.

Машины помчались дальше, оставив мародёров в пыли. Ева включила рацию, её голос был спокойным, но с угрозой:

— Сет, если ещё раз влетишь в такую хрень, я тебя самого пристрелю. Держи дистанцию.

Сет ответил, его голос дрожал:

— Понял, Ева. Чёрт, ты их размазала.

Том добавил слабо:

— Спасибо, сестра.

Ева только хмыкнула, поправляя плащ.

— Не благодари. Живи.

Она сжала руль, её разум уже просчитывал следующий отрезок пути. «Пальмонт был ближе, но дорога обещала ещё больше крови.

Полицейский седан катил по трассе, мотая из стороны в сторону. Пыль въелась в лобовое стекло — казалось, мир медленно гас.

Ева была одна.Впервые за долгое время — одна, в полной тишине, где не было ни Сета, ни Тома, ни мертвецов, ни выстрелов. Только мычание двигателяи собственные мысли, тяжёлые, как бетон на груди.

И где-то посреди этого дорожного гудения она вдруг поняла с самого начала эпидемии она не вспомнила про Веронику Ларенс.

Имя ударило, как током. Так неожиданно, будто вспомнила забытое преступление.

Вероника.

Женщина с хитрой улыбкой. С голосом, как у врача, сообщающего диагноз:

"ничего не поделаешь".

Вероника держала Еву на коротком поводке. Заставляла. Уговаривала. Шантажировала.

—"Ты же хочешь, чтобы госпиталь работал? Чтобы пациентов принимали? Значит, подпиши. Что с того, что побочка? Это шанс, Ева. Для всех нас. Ты же хочешь быть героем?"

И Ева шла. Шла по той дорожке, которая всё больше походила на болото. Жгла себя изнутри. Стирала руки до крови. Смотрела, как пациенты гниют на койках после её "согласий".

И всё ради чего?

Чтобы госпиталь выжил.

Чтобы люди остались.

Чтобы хоть что-то из этого проклятого мира держалось на плаву.

Но теперь всё к чёрту.

Нет Вероники.

Нет препаратов.

Нет приказов.

Нет благотворителей в костюмах, указывающих, как ей жить и кого "пожертвовать ради будущего".

Ева даже улыбнулась.

И впервые — искренне.

— Ну и пусть такая эпидемия, — пробормотала она себе под нос, крутя руль. — Зато мы освободились от извращённых желаний этих грёбанных миллионеров.

В этом новом мире больше не было хозяев.

Никто не приказывал.

Никто не спасал.

Никто не распоряжался её совестью.

И может быть, только теперь — она снова принадлежала себе.

Они ехали несколько часов, не думая — просто держась за руль, как за жизнь. Дорога катилась под колёсами, мир вокруг опустел и вымер, а страх стал фоном, привычным, как гул мотора.

Капот дрожал, подвеска скрипела, но двигатель работал. Жить — значит ехать.

Ева взяла рацию, голос был хриплым, севшим от сухости и долгих часов тишины:

—Сет, приём. Нужно остановиться. Открытое место, чтоб видно всё. Иначе кто-нибудь вцепится нам в шею, пока мы зеваем.

В ответ — шум дороги, потом голос Сета, усталый, но собранный:

—Принято. Том клюёт носом, Алекс уже третий раз спрашивает, живы ли мы. Видел старую парковку на карте — бывшая ферма, через пару миль. Подходит?

—Годится. Только чтоб обзор был. Нам нужен периметр, а не уют.

Через десять минут обе машины свернули с трассы и выехали на заросшую бетонную площадку, поросшую травой. Когда-то здесь, возможно, проходили фермерские ярмарки или стояли фудтраки. Теперь — пустота. Только ветер, трещины в асфальте и сорные кусты у обочины.

Ева остановилась. Заглушила двигатель. И впервые за несколько часов — наступила тишина.

Сет вылез первым, вытянулся, похрустел плечами. Потом аккуратно помог Тому выбраться — тот хромал, но держался. Алекс выскочил следом, прижимая к груди рюкзак.

— Пить хочу… — пробормотал мальчик.

— Сейчас, Алекс. Минуту. — отозвался Сет и кивнул Еве.

Ева подошла, открыла багажник. Достала несколько бутылок с водой, заваакумированные копчёности, пару банок с паштетом и фрукты.

— Едим сначала скоропорт, смотрим по сторонам. Без костров, без расслабона. Это не пикник.

Они устроились на капоте джипа. Том опёрся на дверь, а Алекс сел рядом, крутя крышку от бутылки.

— Интересно куда идут мёртвые? — тихо спросил Том, устало глядя на горизонт.

— Они идут за всеми. — отозвалась Ева, открывая банку. — Но, если мы не начнём делать ошибки — не догонят. Пока.

Сет сел рядом, устало вытирая лицо.

—Кажется, я забыл, как пахнет еда.

— Это не еда. Это консервы из ада. Но сгодится.

Алекс, глядя в тишину, тихо спросил:

—А в городе… все умерли?

Никто не ответил сразу. Даже ветер, казалось, затаился. Только вороны каркнули где-то вдали.

Ева посмотрела на мальчика — долго, выжидающе.

— Те, кто мёртв, — уже не люди. А те, кто остался — станут кем-то другим. Выживут. Или не выживут. Сейчас не время для сказок, Алекс.

Тишина снова опустилась.

Они ели молча.

Консервы были солёные, невкусные, но никто не жаловался — еда была едой, а не трупами, рыщущими вокруг.

Когда банки опустели Ева посмотрела на небо. Солнце уже накренилось, дыша жаром из-под облаков.

—Один час. Не больше. Потом — едем.

— Ты о сне? — удивился Сет, потирая лицо.

—О передышке. Мозги вырубятся в самый неподходящий момент, если не дашь им сбросить обороты. Мы ещё не машины.

Том кивнул, осторожно поднимаясь.

—Я не лягу. Подежурю.

Он достал бинокль из рюкзака, зацепил его на шею, проверил пистолет, вытер о штанину прицел, присел на капот джипа.

— С северной стороны открытый обзор. Если кто-то шевельнётся — увижу.

— Не геройствуй, Том. Один не тащи. Просто свистни, если что,—бросила Ева и устроилась в полицейском седане, глаза прикрыты, рука на кобуре.

Сет уложил трёхлетнего Алекса на заднее сиденье, накрыл курткой — ребёнок уснул, свернувшись калачиком, тихо посапывая. Сам он опустил переднее сиденье и задремал полулёжа.

Мир вокруг словно на минуту затаился. Только ветер шелестел по высокой траве, да где-то каркнула ворона.

Том вглядывался в горизонт.

Он не заметил, как сжал рукоять пистолета чуть крепче, чем нужно.

На всякий случай.

Прошёл почти час.

Том напрягся. Через линзы бинокля он заметил движение из-за поворота — медленное, не дерганое.

Люди. Около пятнадцати.

Мужчины, женщины, дети.

Некоторые шли, спотыкаясь. Другие — с рюкзаками. Один с охотничьим ружьём на плече.

Группа держалась вместе. Это не были ожившие. Их шаг был уверенный, цепкий. Не такие, как беженцы. Не напуганные. Такие, которые знают, чего хотят.

Том выругался сквозь зубы.

Потом вспомнил слова Евы, сказанные ещё вначале эпидемии.

"Запомни, Том. Мёртвые — предсказуемы. А живые — они хитрые, голодные и хуже любой заразы."

И всё же у Тома внутри что-то кольнуло.

Он слез с капота, подошёл к седану и тихо постучал по крыше.

Ева открыла глаза мгновенно. Без паники. Взгляд — острый.

— Люди, пятнадцать. Есть дети. Один с оружием. Идут прямо сюда.

Она поднялась, подошла ближе, вытащила бинокль.

Молчание длилось, пока она смотрела.

Потом тихо сказала:

— Живые — хуже мёртвых. У мёртвых нет намерений. А у этих могут быть.

Сет подошёл, взглянул через плечо:

— Но там же дети… Один совсем маленький…

— Мы тоже с ребёнком, Сет. — Ева бросила взгляд на заднее стекло седана, где Алекс всё ещё спал, не зная, что мир вокруг — ад. — Их пятнадцать. Если хоть двое из них решат, что еда — это мы, или машины — это их билет… всё. Не будем играть в героев. Мы не помогаем. Мы уходим.

Том кивнул. Он не спорил. Он знал: если Ева говорит «уходим», значит, уже слишком поздно для «подождём».

Они молча забрались в машины.

Полицейский седан Евы завёлся с глухим рыком, будто и он понимал: тянуть нельзя.

Сет с Томом и Алексом в джипе — следом.

Колонна свернула с площадки и ушла прочь, вглубь дороги.

На заднем сиденье Алекс пошевелился, пробормотал что-то детское, непонятное, и снова уткнулся в плед.

Пальмонт был дальше по шоссе. Никакой гарантии, что он жив.

Ева вглядывалась в дорогу, пальцы сжимали руль. Только Том и Алекс ещё напоминали ей, что она жива. Все остальные — просто имена, голоса, груз. С остальными — стена.

И всё чаще ей казалось:

Стены выживают. Люди — нет.

А в зеркале заднего вида пыльное поле пустело. И на фоне заката медленно отдалялась группа.