Мост-призрак вырос перед ними – седые, прогнившие балки, поросшие мхом. Карта молчала об этой артерии прошлого.

— Его нет на картах, — Том тыкал пальцем в бумагу. — Новый – прямо в поселение. А этот…

— Лучше черт в болоте, чем дьявол в городе, — перебила Ева, сканируя узкую переправу. Неизвестность пустоты безопаснее ловушки из стен и окон. — Проверь. Возьми оружие. — Её взгляд – укол ледяной иглой. — Или твоя Габриэлла найдёт только твой скелет в канаве.

Том швырнул карту на сиденье, схватил пистолет. Злость – слабая замена храбрости. Он ступил на доски. Скрип. Треск. Под ногами плясала тень пропасти. Где-то прыгал, притопывал – испытывал судьбу, а не дерево. Вернулся бледный:

— Проедет… Должен. Только осторожно.

— Ты иди впереди. Слушай каждый стон балок, — приказала Ева, трогая с места.

Джип взобрался передними колесами. Хруст! – как сломанная кость под мостом.

— Трещит! Назад! – Том отпрыгнул, как ошпаренный.

Ева рванула на задней. Рев мотора, визг тормозов. Часть моста обрушилась в реку с грохотом, подняв стену брызг. Тонкая перемычка отделяла Тома от них.

— Иди. Бродом! Река мелкая! – крикнула Ева, выскакивая из машины. – Быстро!

Том сполз в мутный поток. Вода хлестнула выше колен. Холод. Шаг. Другой. И вдруг – железная хватка из глубины! Раздувшийся труп, лицо – синее месиво, вцепился в ногу. Том рванулся, поскользнулся на скользких камнях. Ещё рука! Из-под воды всплыл второй, клыки щёлкнули в сантиметре от бедра.

— Ева! Помоги! – вопль сорвался с губ, чистый ужас.

Ева стояла на берегу, пистолет на уровне глаз. Мускулы на щеках напряглись. Выстрели? Или… Урок должен быть выжжен в мякоти.

— Стреляй, Том! – её голос – удар кнута. – Или они сожрут тебя живьём!

Том, захлёбываясь брызгами, вырвал ногу. Схватил обломок балки – дубовый сук, тяжелый, как грех. Размах! – удар по руке твари. Кости хрустнули. Хватка ослабла. Ещё удар! – по черепу, как по тыкве. Труп поплыл по течению.

Второй уже наваливался. Том выхватил пистолет. Рука дрожала. Выстрел – плечо. Монстр качнулся. Выстрел – шея. Зарычал, плюясь чёрной жижей. Выстрел – в молочное пятно бывшего глаза. Труп рухнул.

Том стоял по колено в воде, дыша как загнанный зверь. Пистолет дымился. На берегу Ева все так же держала его на прицеле. Холодный глаз снайпера.

— Ну что, герой? – голос её был ровен, но в глазах горел жестокий триумф. – Долго запрягаешь. Зато… – она опустила оружие, протянула руку, помогая взобраться наверх. – Плюс два. С боевым крещением. – Уголок её губ дрогнул – не улыбка, а оскал победителя.

Том выбрался, рухнул на траву. Дрожь пробивала даже сквозь лютый холод мокрой одежды. Он срывал рубаху, пальцы не слушались. Первое убийство. Пусть и нежити. Тошнота подкатила к горлу.

Ева наблюдала, прислонившись к джипу. Бросила ему сухую куртку из багажника.

— Переодевайся. Трясёшься, как осиновый лист. Живой – уже хорошо.

Её взгляд скользнул вниз, к реке. Два трупа качались на течении, окрашивая воду чернильной жижей.

— Мерзость, – прошипела она. – Теперь эту воду пить нельзя. Отравят всё течение. Чумазики. – Она плюнула в сторону реки. – Умрут – так гадить не перестанут.

Она развернулась к джипу. Поселение ждало. Том, всё ещё дрожа, застегнул куртку. В его глазах что-то прежнее умерло. А Ева уже заводила мотор. Следующий урок начинался.

Железный мост скрипел под колесами их внедорожника, как предсмертный стон. Поселение лежало впереди – не дом, а ловушка, сотнями мертвых глаз следящая за их приближением. Машина оказалась на центральной улице. Тишина. Слишком тихо. Ева тут же сбросила газ, сканируя руины взглядом хищницы. «Пустота – лучшая западня,» – мелькнуло в голове.

– Стоп, – скомандовала она, глуша двигатель. Впереди на дороге лежали ящики, преграждая путь. Резкий звук эхом отозвался в мертвой тишине.

Центральная площадь открылась перед ними как сюрреалистический кошмар. На столбах, словно жуткие новогодние игрушки, цепями были пристёгнуты живые мертвецы. Цепи впивались в гнилую плоть. Женщина в запятнанном блестками вечернем платье. Мужчина в истлевшем смокинге. Другой – в рваной робе, похожей на рясу. Ещё с десяток мертвецов в ряд. Они тихо булькали и дергались в такт невидимому ветру, но не рвались вперед. Дрессированные псы ада.

Им пришлось выйти из машины, чтобы очистить путь вперёд. Том прижал к себе трехлетнего Алекса, лицо мальчика было спрятано у него на плече.

– Кто-то… играет с ними? – прошептал он, голос дрогнул от отвращения и ужаса.

Ева не отвечала. Ее глаза, холодные и быстрые, выхватывали детали. Песок под ногами. Следы. Маленькие, четкие отпечатки детских ботинок.

– Не играет, – ее голос был лезвием, рассекающим тишину. – Дрессирует.

Прагматизм диктовал вывод: кто-то превратил угрозу в инструмент. Опасный инструмент.

Тень скользнула из дверей ратуши. Девочка. Лет восьми-девяти. Грязное платьице. В руках – кукла, у которой не хватало ног и руки, лишь обрубок тряпья. Глаза девочки были огромными, пустыми, как у мертвой рыбы. Автомат Евы взвыл, ствол намертво вцепился в маленькую фигурку.

Девочка не испугалась. Она улыбнулась, обнажив мелкие зубки.

– Вы пришли посмотреть мой цирк? – ее голосок был тонким, как стеклышко. – Папа учил… до того, как стал куклой.

Крохотный палец указал на оживший с клоунским носом, прикованного к соседнему столбу. Его лицо было обезображено, но красный шарик на носу висел жутко нелепо.

– Это ты их посадила на цепь? – спросила Ева. Вопрос звучал как констатация. Ни тени удивления, лишь оценка угрозы. Живой ребенок здесь был опаснее сотни мертвецов.

– Да, – ответила девочка просто, как о погоде.

– А ты одна осталась тут?

– Я видела еще несколько людей, – девочка покачала головой, – но они сюда не приходят на площадь, боятся зомби. – Ее смешок прозвенел ледяными колокольчиками. – Глупые.

– А ты их не боишься? – в голосе Невы сквозило не любопытство, а поиск слабости.

– А что их бояться? – девочка сделала шаг вперед. Клоун-зомби заурчал громче, потянулся к ней скрюченными пальцами. – Это папа.

Еще шаг.

– Это Марта, соседка наша, заходила часто в гости к нам. – Она кивнула на женщину в платье.

– А это святой отец Майкл. – указала на зомби в рясе. Словно это было его новым саном.

Девочка вдруг выпустила куклу-обрубок. Тряпичное тело шлепнулось в пыль. Ее маленькие руки мелькнули, дернув за спрятанную в песке веревку. Раздался лязг, металл скользнул по металлу – и цепи с грохотом рухнули на землю.

Рык превратился в рев. Дрессированные звери сорвались с привязи. Не ожидавшие команды атаки, они теперь двигались с единственной целью – разорвать живую плоть. Клоун, Марта, Отец Майкл и остальные ринулись вперед, гнилые челюсти разинуты.

– Назад! – рявкнула Ева, отступая и открывая шквальный огонь. Пули свистели, кроша кости мертвецов.

Но путь к внедорожнику был отрезан. Из переулков, привлеченные выстрелами и ревом, выползали новые тени, шатающиеся и голодные.

– Церковь! – скомандовала Ева, видя ближайшее каменное убежище – массивные двери приоткрыты. Они рванули к нему, отстреливаясь.

Внутри царил мрак и смрад. Когда глаза адаптировались, стало видно: церковь – еще одна клетка. К деревянным скамьям цепями были прикованы десятки зомби. Они повернули к живым свои искаженные лица, замычали, потянулись гнилыми руками. Ловушка.

– Шум цепей – лучший зов для стаи снаружи, – процедила Ева.

Ожившие рвались к ним, цепи звенели, как похоронный колокол, призывая их сородичей извне. Сквозь дверь уже виднелись новые силуэты.

Один из прикованных мертвецов, молодой парень с вывалившейся челюстью, сумел вырваться дальше других, его цепь была длиннее. Он повалился к ногам Тома, схватившись за его ботинок. Том вскрикнул, пытаясь отшвырнуть тварь, но руки его были заняты ребенком.

Ева действовала без колебаний. Автомат висел на ремне. В ее руке мгновенно оказался нож со вкусом ананаса. Когда-то его дал ей Тони, чтобы доставать кольца консервированного ананаса. Теперь он стал не просто оружием, а знакомым, почти родным. Она всадила его по рукоять в висок ожившего. Хруст. Тварь обмякла.

– Вставай! – бросила она Тому, выдергивая окровавленный клинок. Ее лицо было каменным. – Назад! На улицу! Сейчас же! – ее голос был не криком, а ледяным кинжалом команды, рубящим панику на корню.

Они вывалились обратно на площадь, в серый свет дня. И попали из клетки в капкан.

Пока они были внутри, площадь перестала быть пустой. Как муравьи на мед, стягивались мертвецы. Из переулков, из-за развалин магазинов, сползая с крыш. Десятка три - четыре, а может, и больше. Медленные, но неумолимые. Кольцо сжималось. Путь к машине был отрезан плотной стеной гниющей плоти.

– Спрячься за меня! – скомандовала Ева, отбрасывая почти пустой автомат за спину – на перезарядку времени не было. В ее правой руке уже нож. Холодная сталь, знакомая, как собственная тень.

Первый оживший, бывшая женщина в лохмотьях, повалилась на нее с открытым ртом. Ева встретила ее ударом снизу-вверх. Клинок вошел под подбородок, вышел через темя с хрустом кости. Черная жижа брызнула. Она выдернула нож, уже разворачиваясь ко второму – подростку с вырванным боком. Нож молнией прочертил дугу, отрубив тянущую руку по локоть, а обратным движением вогнал острие в висок. Тело рухнуло.

Третий, толстяк в раздувшемся от газов комбинезоне, подходил сбоку к Тому, который, прижав к груди рыдающего Алекса, отчаянно отмахивался прикладом пистолета. Ева прыгнула, как пантера. Не колоть – рубить. Мощный удар ножом по коленной чашечке. Хруст, как сухой сук. Оживший осел с воем, но все еще тянулся. Второй удар – горизонтальный, со всего размаха – снес наполовину гнилую голову. – Без ног – не догонят! Без голов – не кусают! – ее дыхание было ровным, голос – металлическим, хотя на лице уже блестели брызги крови мертвецов.

Но их было слишком много. Кольцо сжималось. Нож взлетал и падал, черный от склизкой крови, кроша кости, вспарывая гнилое мясо. Но на каждого срубленного приходили двое новых. Рык, стон, лязг цепей из церкви смешивались в кошмарный гул. Ева чувствовала, как мышцы горят, как дыхание становится короче. Не паникуй, – приказала она себе. Думай. Ищи щель.

И в этот момент, сквозь адскую какофонию, врезался новый звук. Человеческий. Дикий, яростный вопль, больше звериный, чем человеческий.

– А-А-АРРРГХ! СУКИ! ОТОЙДИ ОТ НИХ!