— Об этом случае ничего не знаю, — монотонно говорил подсудимый. — Не виноват я. И близко там не был.　

Парень смотрел прямо в глаза и в общем производил благоприятное впечатление.　

— Чтобы не было сомнений, — продолжал он, не повышая голоса, — прошу вызвать в суд свидетелей Степана Кравченко и Волкова Славу. Оки подтвердят мое алиби.　

— Слово «алиби» он произнес точно, с ударением на «а», хотя многие это ударение произвольно переносят на любое «и».　

Прокурор Макаров удивленно поднял глаза. С его точки зрения следствием были собраны достаточные доказательства виновности Виктора. Истратова, обвинявшегося в том, что он сбил мотоциклом пенсионерку Евгению Степановну Приходько в тот момент, когда она переходила шоссе, и, не оказав потерпевшей помощи, скрылся. В процессе следствия прокурор уже сталкивался с тем, что, несмотря на доказанность обвинения, Виктор Истратов все отрицал, но он не упоминал о своем алиби. Почему?　

— Считаю необходимым вызвать в судебное заседание названных свидетелей, — лаконично поддержал подсудимого юрист первого класса Макаров.　

Суд не мог отказать в этом ходатайстве. Как бы ни были бесспорны другие доказательства, им не под силу конкурировать с подтвержденным алиби. Обвиняемому говорят: ты совершил преступление, а он, отрицая, заявляет, что в тот самый момент был в другом месте и называет свидетелей, которые могут эго подтвердить. Алиби — стопроцентная гарантия невиновности. Если его нельзя опровергнуть — с ним надо согласиться.　

А пока судебное следствие продолжалось. Подсудимый по-прежнему вел себя сдержанно, даже как-то безучастно, но мне казалось, что это не случайно, что он чего-то не договаривает. Впрочем, не будем торопиться с выводами — они придут в свое время.　

Происшествие случилось недалеко от поселкового магазина. Его сторож Примеров видел, как на мотоцикле с коляской ехал молодой парень.　

— Вижу, летит мотоцикл, — показывал Примеров, не торопясь, как бы противопоставляя свою медлительность скорости машины. — Я подумал: не Лешка ли мой. Да нет, мотоцикл вроде как у сына, с люлькой, но только красный. И парень — вроде как Лешка, только опять же не он. Без кепки и чуб по ветру колышется. Точно утверждать не берусь, но, кажется, был то Витька Истратов.　

Я не останавливал свидетеля. Свободный рассказ лучше воссоздает запечатлевшуюся в памяти картину случившегося. Но нужно признать, что свидетель не так категоричен, как на предварительном следствии, и кое-какие пробелы в памяти стремится заменить собственными умозаключениями.　

— Скажите, свидетель Примеров, — спросил адвокат, — куртка на гражданине, который сидел за рулем, какими-нибудь приметами выделялась?　

Сторож повел сутулыми плечами, пригладил зачем-то свои седые усы:　

— Обыкновенная куртка из болоньи.　

— Какого она цвета?　

— Темная.　

— Это что означает? Черная, что ли?　

— Точно не припомню, черная или еще какая…　

— Вы же запомнили, что мотоцикл был красный. А куртка?　

— Темная.　

Адвокат взглянул на прокурора, поправил роговые очки и сказал про себя, но так, чтобы слышали все:　

— Так и отметим: какого цвета была куртка, свидетель сказать затрудняется.　

Тут следует заметить, что у Истратова при аресте была изъята куртка салатного цвета.　

Адвокат снова обратился к Примерову:　

— Скажите, свидетель, у вас зрение нормальное?　

— Не жалуюсь, хотя восьмой десяток разменял.　

— Цвета различаете?　

— А чего их не различать? Черное оно и есть черное.　

— Салатный цвет могли бы отличить от черного?　

— Само собой.　

— Если бы гражданин, управляющий мотоциклом, вечером двадцать седьмого апреля был одет в куртку салатного цвета, вы заметили бы это?　

— Конечно.　

— С этим покончили, — сказал адвокат и что-то размашисто подчеркнул в своих записях. — И еще один вопрос. — Вы утверждаете, что у мотоциклиста был пышный чуб?　

Все посмотрели на Истратова.　

— Не могло ли быть, что волосы поднялись от встречного ветра и именно это произвело на вас впечатление?　

— Вполне могло быть, поскольку мотоцикл быстро ехал…　

— А по каким же признакам вы определили, что мотоциклист — ваш старый знакомый Истратов?　

— Да когда же я так говорил, — возмутился свидетель. — Схож он на Витьку, а в глаза я ему не заглядывал…　

Допрос сторожа не прояснил обстановки. Обвинение располагало еще протоколом осмотра мотоцикла, имеющего на коляске вмятину. Но неизвестно, какую версию для объяснения этой улики изберет подсудимый.　

На второй день в суд явились Кравченко и Волков — молодые парни, примерно одних лет с подсудимым. Волков был удален из зала судебного заседания, с тем чтобы допросить Кравченко в его отсутствие. Тот заметно нервничал, руки у него дрожали, на лице выступила испарина. Это, конечно, еще ни о чем не говорило, на суде слишком необычная обстановка, и судьи это отлично понимают.　

По закону свидетель, вызванный по ходатайству подсудимого, сначала должен быть допрошен самим подсудимым или его адвокатом.　

— Известно ли вам, свидетель Кравченко, — начал допрос адвокат, — что-либо о дорожном происшествии в поселке.　

— Да.　

— Когда стало известно?　

— После ареста Виктора.　

— Непосредственно перед тем вы встречались с ним?　

— Встречался.　

— Когда?　

— В воскресенье вечером.　

— Что делали?　

— Он пришел ко мне, и мы смотрели телевизионные передачи — футбол, программу «Время» и концерт.　

— Когда ушел Истратов?　

— Около двенадцати.　

Больше вопросов у адвоката не было. Он удовлетворенно откинулся на спинку стула: алиби не вызывало сомнений.　

Но прокурор Макаров не спешит с выводами.

— Вы знали, в чем обвиняют вашего друга?　

— Знал.　

— В чем же?　

— Будто бы мотоциклом сбил учительницу.　

— Тогда почему вы не заявили в прокуратуру или в милицию о том, что в то время, когда сбили учительницу, Истратов находился у вас?　

Степан Кравченко смешался, заморгал ресницами:　

— Не знал, что надо заявить.　

— Допустим, — согласился прокурор и, обращаясь к подсудимому, спросил: — А вы почему не заявили ходатайство о вызове свидетелей Кравченко и Волкова.　

— Упустил из виду, — ответил Истратов, стараясь казаться равнодушным.　

— Вы можете, свидетель Кравченко, поточнее сказать, когда ушел от вас Истратов? — продолжал допрашивать юрист первого класса Макаров.　

— Я на часы не смотрел, примерно, около двенадцати.　

— Когда ушел Волков?　

— Чуть позже.　

— В чем был одет Истратов? Я имею в виду верхнюю одежду.　

— На нем была болоньевая куртка темно-синего цвета.　

— А еще какого цвета куртки имел ваш друг?　

— Не знаю.　

Я посмотрел на подсудимого. Кажется, он заволновался: уши красные, кулаки то разжимает, то сжимает. Без сомнения, тут что-то было: либо фальшь, либо правда…　

Прокурор Макаров, в который уже раз, задал перекрестный вопрос подсудимому:　

— Так какого же цвета у вас была куртка?　

— Салатного.　

— Что же получается? Свидетель Кравченко говорит неправду?　

— Он просто забыл.　

Услышав такой ответ, Кравченко заколебался:　

— Возможно, я и в самом деле забыл и что-то путаю…　

— Но вы же только что сказали, — прокурор отчеканивал каждое слово, — что куртка на Истратове была темно-синяя.　

— Я вспомнил, — оживился Кравченко. — В последние дни перед арестом я видел на Вите куртку, по-моему, салатного цвета.　

Мы работали уже два часа, но я решил не делать перерыва: надо было допросить сразу же другого свидетеля — Славу Волкова. Иначе он встретится с Кравченко и, если их показания неправдивы, они могут договориться.　

Слава Волков был невысокого роста, вертлявый и улыбчивый. Когда я стал предупреждать его об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний, он вдруг замер, взглянул на меня тревожно.　

На вопросы отвечал очень быстро, будто хотел побыстрее отделаться и уйти отсюда:　

— Я пришел к Степе посмотреть футбол. Играли команды «Динамо» — «Арарат». Пришел Виктор Истратов. Потом разошлись.　

Дня и месяца встречи с Истратовым он не помнил, когда тот ушел, тоже забыл, о болоньевой куртке ничего определенного не сказал.　

— Ну, была у него куртка. И что из этого?　

— Какого цвета?　

— Цвета? А кто ж его знает. Или темная, или светлая. Убейте, не помню…　

«Не помню» — это ширма, за которой может скрыться недобросовестный свидетель. И упрекнуть его не в чем. Память — хорошая она или плохая, — поди проверь. И с этой стороны Волков был неуязвим. Но я знал о нем больше, чем о других свидетелях по этому делу. Волков не новичок в суде. В этом году и в прошлом он привлекался за мелкое хулиганство. В первый раз отделался штрафом, потом получил пятнадцать суток. Его поведение обсуждали в коллективе шахты, лишили льготной туристической путевки.　

Какие бы неясности и даже противоречия ни таились в показаниях только что допрошенных свидетелей, суд должен был учесть их.　

Но оставалась еще одна веская улика: вмятина на коляске мотоцикла. Истратов объяснил ее тем, что за несколько дней до несчастного случая совершил наезд на железобетонную опору.　

Как бывший штурман, я знаю действующее в авиации правило: потерял ориентировку — не меняй направления, продолжай полет по прежнему курсу. Так и в юриспруденции: не бросайся из стороны в сторону, а методично иди от версии, к версии, от факта к факту и дойдешь до истины.　

Есть дела сложные и запутанные, но нет дел, которые нельзя было бы разрешить.　

Версия о вмятине нуждалась в дополнительной проверке.　

По предложению прокурора была назначена трассологическая экспертиза. Весь состав суда выехал на место, указанное Истратовым. Железобетонные опоры вырастали нам навстречу из зелёного пшеничного поля. Истратов первым приблизился к столбу и ткнул пальцем в его крутой бок.　

— В этом месте вроде бы стукнулся…　

— Поточнее покажите, — предложил эксперт, достав увеличительное стекло и внимательно осмотрев предполагаемое место удара. Но и простым глазом было видно, что никаких выемок и трещин на опоре не имелось.　

— Я не уверен, что именно на этот столб наехал, — виновато сказал Истратов. Он стоял совсем близко от меня, лицо его было бледным, по обеим сторонам носа темнели веснушки.　

— Покажите, на какой.　

— На один из тех, что в поле…　

Мы осмотрели девятнадцать столбов. На некоторых видели царапины и небольшие выбоины. Эксперт делал замеры, секретарь записывал характерные приметы. Последний столб осмотрели, когда солнце чуть зацепилось за ближайший зубец террикона.　

Судебное заседание было перенесено на следующий день. Волкова и Кравченко я обязал снова явиться. Они присутствовали в зале и слышали заключение эксперта. Оно было категоричным: вмятина на коляске мотоцикла не является следствием удара о железобетонную опору. На мой вопрос Истратову, что он может сказать по поводу заключения эксперта, тот ничего не ответил, сел на место и опустил голову.　

Прокурор решил передопросить свидетелей Кравченко и Волкова.　

— Сколько вам лет, Кравченко?　

— Двадцать два.　

— Где работаете?　

— На шахте.　

— Как вы считаете, может ли настоящий шахтер говорить неправду?　

— Нет.　

— А теперь допустим на минуту, что ваш друг сбил на дороге женщину и уехал, не оказав ей помощи. Могли бы вы после этого считать его своим другом и укрывать от закона?　

— Нет, — не задумываясь, ответил Кравченко и две резкие морщинки залегли у него на лбу. — Но могло же случиться так: кто-то до Виктора сбил женщину, а Истратов ехал тем же путем и теперь боится, чтобы не подумали на него и…　

— Погодите, заканчивать фразу, — перебил его прокурор. — Вы только что слышали, что версия о том, что подсудимый якобы наскочил на железобетонную опору, является ложной. Подумайте об этом и заканчивайте свою мысль.　

— Я хочу сказать, что Истратов попросил нас, своих друзей, подтвердить, что он был с нами. И он действительно был с нами в тот вечер, но приехал уже после футбола и рассказал, что видел на шоссе кем-то сбитого человека. Мы со Славкой были уверены: он никого не сбивал.　

— А теперь?　

— Пусть он сам скажет, — свидетель повернулся к Истратову. — Скажи, Витька! Скажи правду! Как было, скажи…　

Истратов поднялся, а потом безвольно опустился на скамью и зарыдал. Пусть ему и было двадцать два года, и все же в чем-то он оставался мальчишкой. Шкодливым, хитрым, упрямым, но все то худшее, что было в нем — эгоизм, самонадеянность, преступное легкомыслие — начало уже ломаться.　

Я разговаривал с Истратовым после вынесения приговора, и он мне рассказал, что преступление его преследовало неотступно. По ночам он восстанавливал все происшедшее на шоссе до мельчайших подробностей и ему хотелось выть от горя. Он давал себе слово покаяться, но наступало утро, его вызывал следователь, и он продолжал отпираться. А тут еще и сосед по камере попался из «опытных». «Раскаяние облегчает душу, — натаскивал он новичка, — но не смягчает наказания. Стой на своем!» И Виктор Истратов стоял на лжи, не давая себе отчета, как ненадежна такая опора.　

Истратов был осужден с учетом не только отягчающих, но и смягчающих обстоятельств. Приговор он принял как должное.