Крест возвышался над серой шиферной крышей и ярко блестел на солнце. Вечерами в окнах белого продолговатого здания мерцали отблески свечей, слышалось тихое пение. Казалось, ничто не может нарушить жизни скромного храма божьего.
И вдруг в поселке словно бомба взорвалась. Церковный староста Халимендик подал в суд заявление, обвиняя отца Федора в рукоприкладстве и сквернословии. Прихожане, услышав о скандале, заволновались…
В день слушания дела перед входом в народней суд с самого утра собралась толпа. Тут было много старушек в темных одеждах, видимо, тех, что постоянно слушали проповеди отца Федора, а теперь пришли, чтобы поддержать морально своего пастыря. Отец Федор был у них в почете. Он обладал внушительной осанкой и густым басом. Староста Халимендик, наоборот, был хилым, неуживчивым человеком, вечно спорил по пустякам и особой симпатией у прихожан не пользовался.
После конфликта эти двое уже не могли ужиться под тихой церковной крышей и надеялись, что народный суд все поставит на свое место. Отец Федор считал, что будет побежден церковный староста, Халимендик же был уверен, что духовной власти священника пришел конец.
Так они оба и предстали перед народным судом — непримиримые и враждебные. Халимендик сидел на первой скамье, боясь оглянуться назад, на темноликих старушек, которые наполнили зал. Он знал, что они благоволят не к нему, а к отцу Федору. Что ж, сейчас они увидят подлинное лицо своего наставника. Староста с нетерпением ждал, когда судья предоставит ему слово. Но тот почему-то медлил, стал расспрашивать, где он, потерпевший, был во время войны.
Халимендик попытался уклониться от ответа:
— Это не относится к делу, — нервно возразил он.
Но судья настаивал, и Халимендику пришлось сказать, что он был на оккупированной территории.
— Чем занимались? — продолжал допрос судья.
— Разве здесь судят не гражданина Кандыбенко Федора? — возмутился Халимендик.
Еще до рассмотрения дела судья знал: Халимендик был власовцем, но об этом верующие должны узнать из его уст, чтобы не было у них никаких сомнений. Поэтому судья пропустил мимо ушей вопрос потерпевшего и терпеливо разъяснил ему:
— Чтобы правильно решить дело, мы должны знать о вас все.
— Я ничуть не хуже отца Федора! — крикнул Халимендик. — Он дезертир!
— А вы кто же?
— Я отбыл десять лет.
— За что?
— Служил во власовской армии…
В зале послышались возмущенные выкрики:
— Ирода пригрели. Гнать его!
Судья позвонил. Шум утих, и Халимендик устало опустился на скамью. Он был зол на себя, на сидящих в зале, на все на свете: столько лет держать в тайне свое прошлое и вдруг в несколько секунд открыть! Только надежда на то, что он все же разоблачит отца Федора, удерживала его на месте.
Отец Федор попытался произнести нечто вроде проповеди о том, что нынче государство всем простило согрешения военных лет, и поэтому нечего вспоминать давно минувшее.
Судья умело вел судебный процесс. Он напомнил отцу Федору, что тот, исповедуя других, сам должен покаяться перед честными людьми. Священник немного помолчал и, степенно разгладив бороду, начал давать показания:
— Служил я в армии и с врагом дрался. Но попал в окружение. А когда вырвался из плена, то стал верить в бога, ибо он помог мне…
— И после этого не вернулись в армию? — спросил народный заседатель, участник войны. Он был четырежды ранен, но из строя не ушел и воевал до самой победы.
— Я стал служить господу богу…
— В тылу у фашистов?
— Мы тайно молились, чтобы всевышний ниспослал победу нашим воинам.
— А не лучше ли было бы с оружием в руках завоевывать эту победу?
Отец Федор склонил голову, давая понять, что он согласен с народным заседателем. Зал напряженно молчал. И вдруг какая-то женщина из задних рядов громко выкрикнула:
— У меня три сына с войны не вернулись!
Судья позвонил, но женщина продолжала:
— Молился он. Шкуру свою спасал! Вот что он делал!
Отец Федор стоял безмолвно, склонив голову. Он с ужасом думал о том, что все происходящее в суде мгновенно разнесется по поселку, и тогда путь для него в церковь будет закрытым навсегда.
Халимендик тем временем приободрился: пусть ему несладко, зато священнику хуже вдвойне. Но то ли еще будет!
Церковный староста давал показания, понимая, что каждое его слово подрывает авторитет отца Федора, осмелившегося ударить его в ризнице. И он, потерпевший, здесь, на суде, постарается нанести священнику такой удар, после которого уже никак не подняться.
— Сограждане, перед кем мы преклоняем свои колена? — спрашивал Халимендик, обращаясь к прихожанам. — Только «Отче наш» отец Федор читает правильно, весь же остальной его разговор пересыпан сквернословием и бранью. У него есть жена и дочь, но, несмотря на это, он прелюбодействует.
— Ложь! — донесся голос из зала.
Халимендик быстро обернулся, глянул назад и с усмешкой сказал:
— Любовницы отца Федора здесь, и, если народ пожелает, могу назвать их…
Зал молчал. Видно, верующим неловко было углубляться в явные грехи отца Федора. Пусть Халимендик что-то и преувеличивает, но нельзя уйти от главного — отец Федор оказался таким же проходимцем, как и церковный староста. Одним словом, как говорится в народе, два сапога пара…
Наступила очередь давать показания обвиняемому — отцу Федору. Он стоял перед судом весь красный, растерянный и никак не мог собраться с мыслями. Судья не торопил его.
— Не отрицаю, — заговорил подсудимый, справившись с волнением, — я ударил гражданина Халимендика за то, что он воровал деньги, пожертвованные прихожанами на нужды церкви. И раньше Халимендик тоже воровал, но не попадался на горячем…
— А вы, святой отец, разве не воровали? — подхватил Халимендик. — Ну-ка, вспомните!
— Не было того!
— Почти половину церковных денег он присваивал себе, — объяснил Халимендик. — Он вор!
Кроме потерпевшего и подсудимого суд допросил еще свидетелей, членов церковного совета. Выяснилось, что отец Федор избивал неугодных ему лиц, волочился за женщинами, пьянствовал.
Вначале они пили вдвоем с Халимендиком, но потом не поделили прибыли и рассорились.
Народный суд приговорил отца Федора, он же Кандыбенко, к шести месяцам исправительных работ на общих основаниях с отбытием наказания по месту жительства.