Разбирательство дела по месту жительства либо по месту совершения преступления обычно называют выездной сессией. Подсудимый жил в поселке Криничном и тут же совершил преступление.　

И вот суд прибыл в поселок. Около клуба толпился народ, недалеко от входа стояла серая с решеткой на задней дверце автомашина. На стенде, где обычно помещались рекламы кино, было выделено крупными буквами: «Суд». Но никто не вчитывался в объявление: все и так знали, кого должны судить.　

Из клуба вышел милиционер, открыл дверцу автомашины, и оттуда показалась остриженная голова. Подсудимый оглядел толпу черными, как смоль, глазами, улыбнулся. Он видел одни знакомые лица и не хотел, чтобы ему сочувствовали. Не становясь на подножку, спрыгнул прямо на землю и вразвалку направился в клуб, сопровождаемый конвоем из двух милиционеров.　

…Поначалу, еще когда Ваня Пугаченко ходил в школу, он дергал за косы своих сверстниц, озорно свистел, забирался в чужие сады воровать яблоки, за что и был подстрелен из ружья, заряженного солью, тайком курил. Но вот Ване исполнилось шестнадцать лет, и он, окончив восьмилетку, что называется, вышел в люди. Его взяли на ферму. Он должен был вместе с Федотычем, сухоньким старичком, подвозить воду и корма.　

Федотыч говорил ему:　

— Ты, паря, не торопись. В нашем деле главное — доход иметь.　

Пугаченко был смекалист и ловок, но тут никак не мог понять деда. Но вскоре понял. Однажды они везли телегу дерти. Проезжая мимо двора тетки Козодоихи, один мешок, как бы невзначай, сбросили в ее палисадник. А когда управились, уже вечером, зашли к ней в хату.　

Козодоиха — широколицая, лет сорока пяти женщина встретила их приветливо, зажарила яичницу и поставила на стол две бутылки самогона. Ване Пугаченко налили граненый стакан сивухи, и он, не желая ударить лицом в грязь, залпом выпил. Все поплыло кругом. Тетка Козодоиха не ходила, а летала по комнате, а борода деда смешно дергалась, хотелось ухватить ее, но руки не повиновались.　

Козодоиха всем, в том числе и себе, налила по второму стакану, но Федотыч прямо из-под носа парня забрал стакан и сказал:　

— Ему довольно. Разве не видишь — захмелел…　

— Нет! — стукнул кулаком по столу Пугаченко. — Не захмелел! — и скверно выругался.　

Даже Федотыч, немало слышавший в жизни, разинул рот от удивления:　

— Ишь ты, щенок…　

— А ты — старый козел!　

Этого Федотыч стерпеть не мог, схватил парня за шиворот и под одобрительные возгласы Козодоихи вышвырнул во двор. Пугаченко зарылся лицом в снег, несколько минут лежал неподвижно, не понимая, где он и зачем. Потом немного протрезвел, с трудом поднялся и побрел прочь от дома Козодоихи. Злость бушевала в его душе, и он мысленно придумывал самые страшные муки для деда. Переступив порог своего дома, не раздеваясь, повалился на кровать и уснул. Утром бабушка Нюра, у которой жил, попыталась выяснить, где и с кем он напился.　

— Не твое дело, старая, — грубо отрезал Пугаченко и, сильно хлопнув дверью, ушел.

Федотыч встретил его как ни в чем не бывало. Они запрягли лошадь и поехали за соломой. О случившемся не было сказано ни слова.　

Выпивки с Федотычем стали повторяться. Пугаченко понимал своего наставника с полуслова и с удовольствием брался за любую «левую» работу. Знал, что в награду за труды будет бутылка.　

На ферме парня не узнавали. Он никого, кроме Феодтыча, не понимал, сквернословил, однажды ударил доярку. Та молча поплакала в темном углу — тем дело и кончилось. Бабушка Нюра пошла к отцу Пугаченко, пожаловалась:　

— Иван не слушает меня, почитай, каждый день является домой заполночь, пьяный…　

Семен Алексеевич, выслушав свою мать, пообещал поговорить с сыном. У него другая семья: жена и двое малолетних детей. С первой женой он развелся давно, когда Ване было всего три года. С тех пор сын и жил у бабушки, а его мать вышла замуж и куда-то уехала. Семен Алексеевич работал агрономом в колхозе, был очень занят, и у него не нашлось времени, чтобы обстоятельно и подробно побеседовать с сыном. Как-то встретил его на ферме, мимоходом спросил:　

— Что ты там, Ваня, бабушку обижаешь?　

Пугаченко сдвинул шапку на затылок и как можно равнодушнее ответил:　

— Выдумывает старая…　

Отца срочно позвали — нужно было уезжать, и он, вскочив на подножку грузовика, бросил на ходу:　

— Все-таки, Ваня, ты полегче с бабушкой, и вообще…　

В клубе Семен Алексеевич стоял перед судом и, глядя на край сцены, признавал:　

— Проглядел, упустил из виду сына. Все, знаете, некогда…　

Федотыч в суд не явился, он был серьезно болен. Его допрашивали на предварительном следствии, и он не отрицал, что они с Ваней «баловались горилкой». Его не привлекли к ответственности — стар был, но от работы на ферме отстранили. Слишком поздно. То дурное, что он успел привить Пугаченко, вошло в кровь и плоть парня, проявлялось на каждом шагу.　

Первый раз его судили за драку на вечеринке. Тогда Пугаченко только исполнилось восемнадцать, он получил год исправительных работ. Но выдержки хватило ненадолго. Не отбыв полностью наказание, вновь нахулиганил: прямо на ферме избил девушку Калину Гаевую. Калина ему нравилась, и он ухаживал за ней. Узнав о темных делах «дружков», Калина сказала Пугаченко: «Видеть не хочу тебя, ворюгу!» Тут он и пустил в ход кулаки. А потом весь вечер буйствовал в поселке, пока не приехала из районного центра милиция и не задержала его.　

На этот раз Пугаченко так легко не отделался. Его осудили к трем годам лишения свободы за хулиганство и мелкую кражу. В колонии Пугаченко зарекомендовал себя с лучшей стороны: соблюдал режим, трудился. По отбытии половины срока наказания его досрочно освободили, заменив неотбытую часть условным заключением, и направили на стройку. Но он бросил работу и приехал в Криничное. «Я хотел видеть Калину Гаевую, жить без нее не мог», — объяснял свой поступок Пугаченко. Калина убедила его вернуться на стройку.　

Перед отъездом он встретил Федотыча. На прощанье они выпили, и Пугаченко направился в клуб, в тот самый, где его сейчас судят в третий раз. Ему встретился Сергей Лазунько. Когда-то они учились в одной школе, но затем пути их разошлись. Сергей окончил техникум, работал на соседней шахте. Он увидел, что Пугаченко пьян, и по-дружески посоветовал ему:　

— Иди — ка ты, Ваня, лучше спать.　

Это не понравилось Пугаченко, и он зло огрызнулся:　

— Не твое дело, куда мне идти, — толкнул Сергея. Тот попытался унять хулигана и схватил его за руку. Но Пугаченко вывернулся и ножом ударил парня в лицо.　

Теперь Пугаченко припомнили все: и плохое поведение, и прежние судимости, и побег из стройуправления, и это особо злостное хулиганство. Он не отрицал своей вины, понимал, что невозможно спорить против очевидных фактов. И в то же время пытался смягчить ее.　

— Я, конечно, не хотел этого, — показывал он в суде. — И если бы Сергей Лазунько меня не затронул, ничего бы и не было. Когда я выпивши — сам не свой становлюсь…　

Наконец суд все выяснил. В дополнение адвокат спросил подсудимого:　

— Как дальше думаете жить, Пугаченко?　

— Исправлюсь, обязательно исправлюсь, — был ответ.　

— Я защищал вас в прошлый раз, и вы говорили то же самое.　

Пугаченко молчал. Раньше ему верили, а тут — осечка… Не верит Пугаченко и общественный обвинитель Петр Глухов, с которым они когда-то были дружны.　

— Нечего, Иван, голову морочить, — сказал он в своей речи. — Ты — позор нашего села. И не пытайся искать сочувствия — его не будет!　

За сценой находилась небольшая комната, в которую удалился суд, чтобы вынести приговор. Но совещаться мешал шум, поднявшийся в зале.　

— Негодяй!　

— Человека на всю жизнь изуродовал!　

— Вон из села!　

— Я выйду и успокою их, — предложил народный заседатель.　

— Не надо, — остановил его председательствующий. — Пусть люди выскажутся — у них накипело на сердце…　

Приговор был суровым: восемь лет лишения свободы. Суд не нашел никаких обстоятельств, смягчающих вину Пугаченко, и избрал ему максимальную меру наказания, предусмотренную законом.　

Председательствующий коротко объяснил осужденному срок и порядок обжалования приговора, учитывая, что тот уже усвоил этот порядок в прошлых судебных заседаниях.　

— Ясно? — спросил судья. — Вопросы будут?　

— Спасибо за полную катушку, — бойко ответил Пугаченко, стараясь казаться этаким беззаботным и разбитным парнем. Он оглянулся назад, в зал, плотная людская стена угрожающе молчала. Все, кто был здесь, стояли и смотрели на него. И он среди множества лиц вдруг увидел черную повязку, закрывающую пустую глазницу у Сергея Лазунько. Холодок побежал по спине Пугаченко, и сердце трусливо дрогнуло. Он быстро отвернулся и, втянув голову в плечи, поспешно сел на место.　

Ему хотелось, чтобы все они как можно быстрее оставили зрительный зал. Односельчане шли мимо, их презрение и ненависть жгли его. С ними была и Калина Гаевая — та, что могла стать его женой, но теперь уже никогда не станет ею.　

Пугаченко почувствовал, как из зала вышел последний человек, с опаской поднял голову и глянул на опустевшую сцену. Судьи тоже ушли.　

— Едем, — предложил он конвоиру.　

— Подождем малость, — ответил милиционер и усмехнулся. — А то как бы по шее тебе не надавали.　

— Пусть дадут, и то легче будет.　

Милиционер погасил улыбку и удивленно глянул на осужденного: неужели дошло?