Сумерки заполняют камеру, прижимая к дощатым нарам серые фигуры заключенных. Временами здесь так тихо, как-будто никого и нет, будто сумерки вытеснили все живое, набившись в углы и щели.　

В камере их трое: Бесфамильный разместился напротив входных дверей, на лучшем месте, прогнав оттуда вора Сашку. В углу со своими мешками спекулянт Ибрагимов в светлом модном костюме и модельных полуботинках.　

Время тянется долго, и, чтобы его скоротать, Ибрагимов твердит, что он не виновен. Ему не верят, даже когда он плачет.　

Сашка подробно рассказывает, как он залез в карман, был пойман и избит потерпевшим, о своих прошлых судимостях. Бесфамильный слушает, о себе ничего не говорит и держится независимо. Сашка и спекулянт подчиняются ему беспрекословно.　

Сегодня у Ибрагимова очередной приступ хандры. Бесфамильный нехотя успокаивает его.　

— Я вот даже фамилии не имею, а живу, ибо нужно жить, старина, — говорит Бесфамильный. — А чтобы жить, нужно еще и есть. Смекаешь, старина? Давай-ка сюда передачу, что там еще осталось?　

— Ничего нет. Вчера твоя все взяла! — тянет Ибрагимов хриплым тенором.　

— Прекрати разговорчики, — замечает Бесфамильный, не повышая голоса. — Сашка, проверь!　

Сашка вскакивает с нар, резко выхватывает из-под головы спекулянта полотняный мешок и передает его Бесфамильному.　

— Ты вот что, — говорит Бесфамильный подобревшим голосом и запускает руку в мешок — Передай на волю, чтобы сальца подбросили.　

— Сала нет, сало аллах не разрешает.　

— Ерунда! С аллахом я договорюсь.　

— Зачем такое говоришь? Не нужно аллаха гневить.

— Хорошо, не буду ему портить нервы, — соглашается Бесфамильный. — Но чтобы нам с Сашком было сало. Значит, понял, старик?　

После завтрака Бесфамильный довольно потягивается на нарах и вполголоса, чтобы не услышал надзиратель в коридоре, начинает напевать разные песенки из оперетт. Сашка садится рядом с ним, заслушивается:　

— Вот это здорово! Как Шаляпин.　

— Дурак, — обрывает Бесфамильный. — Шаляпин в оперетте не пел.　

Сашку и Ибрагимова вызывают на допросы ежедневно. Бесфамильного не трогают: он заявил следователю, что ничего не скажет.　

Вечером их не беспокоят. Бесфамильный ложится и зло ругается:　

— Тоже компания! Вот тебе, Сашка, под пятьдесят, а что полезного сделал? Ни на ломаный грош. Скотина последняя лучше тебя, от нее какая-то польза есть, — он поворачивается к Ибрагимову. — А ты, чертов шкуродер…　

— Мы честный человек, мы не воруем. Хочешь — купи, не хочешь — не нужно, — запальчиво протестует спекулянт.　

— Ха-ха, голубчик, все же торгуешь? — весело смеется Бесфамильный, хлопая себя по худым ляжкам. — Вот я и расколол тебя.　

Спекулянт понимает, что проговорился. Он недовольно отворачивается к стене и замолкает. А Бесфамильный приподнимается, опираясь на локоть, ехидно спрашивает:　

— Настроение испортилось? Так тебе и надо, шкура. Вор хоть тайно тянет, а ты открыто людей грабишь. Я вашего брата судил бы, как за грабеж.　

На следующий день Бесфамильный почувствовал сильную боль в животе. Ныло в груди. Голова пошла кругом.　

* * *

Сознание вернулось на операционном столе. Он увидел над собой розовую полоску лица и добрые блестящие глаза между косынкой и марлевой повязкой.

— Лежите спокойно, Юра!　

«Что?.. Юра?..» Он покачал головой:　

— Я без имени. Бродяга. Понимаете?!　

— Понимаю. Только лежите спокойно.　

В палате все время, пока не забылся, видел блестящие добрые глаза.　

Несколько дней он бредил, потом бред прошел, но положение оставалось тяжелым. Все стало безразличным.　

Пришла сестра, чтобы сделать укол.　

— Оставьте! Помогите лучше людям. Если я умру — они вам только спасибо скажут.　

На кровати справа, кряхтя, поднялся сосед.　

— Так не годится, парень, — сурово сказал он.　

— Помолчи, старик, и без тебя нудно.　

— Могу, если мешаю, а только от уколов зря отказываешься, — промолвил он.　

Пришла старшая сестра, присела на свободный стул и наклонилась к изголовью.　

— Юрий, так делать не годится, — зашептала она　

Над ним блестели большие ласковые глаза с темными зрачками. «Лида, — вспомнил Юрий. — Лида Ушенина… Значит, все было не во сне. Она была около операционного стола».　

— Я согласен, — сдался он.　

Положение оставалось тяжелым. Ночами он метался в бреду. Днем обычно было легче. Он молчал, и что-то новое входило в его сознание. Правильно ли жил? Раньше подобные вопросы не волновали. Ему нужны были только деньги. Теперь казалось, что другая цель может быть в жизни человека.　

Старого соседа проведали внуки. Они пришли в белых длинных халатах, ясными влюбленными глазами смотрели на деда, наперебой сообщая свои радости.　

Когда они ушли. Юрий заметил, как сосед долго, до красноты, тер глаза, унимая непослушные слезы. Потом неподвижно лежал, о чем-то думал.　

Юрий не выдержал и первый раз спросил его:　

— О чем думаешь, Тимофеевич?　

— Эх, парень, как тебя звать, не знаю… Думаю о жизни своей. Перед смертью все вспомнил.　

— Еще поживешь!　

— Нет, скоро конец. Болезнь такая, что спасения нет. Пожил. В гражданскую бронепоезд водил. Орденом Красного Знамени награжден. Потом как работал! В Отечественную на санитарных поездах… Это в двух словах, а станешь вспоминать по порядку — дух захватывает. А внуки какие! Не понять тебе этого! Непутевый ты, как видно. И не обижайся на правду: раз имени не называешь, значит, шкодливый ты человек.　

Старик сердито замолчал и отвернулся. Юрий притих. Ему нечего было возразить.　

Здоровье несколько улучшилось, но это и пугало. Снова отведут в подвал, снова начнется ожидание, нудное и изнуряющее.　

Придет старость, а что вспомнишь?　

Юрий почувствовал, что больше так жить нельзя. Убежать! Но к чему все это приведет? Сначала ненужная свобода, а затем томительное заключение. И так без конца, без просвета. Но и сейчас впереди тюрьма. Правда, ее можно пройти последний раз и потом начать жить иначе.　

Он осторожно встал, стараясь не скрипеть кроватной сеткой, шатаясь от головокружения, вышел из палаты. В коридоре остановился, перевел дух. Оказывается, за две недели разучился ходить. Несмело открыл двери ординаторской. За столом, склонившись на руки, дремала Лида. Переступив порог, он одернул вылинявшую пижаму и осторожно кашлянул.　

— Кто тут? — подхватилась Лида.　

— Это я, Юрий.　

— Почему вы встали?!　

— Я чувствую себя хорошо, — солгал Юрий. У него ослабли ноги, он еле стоял. — Лида, родная, прошу, выслушай, — голос его дрожал, на висках бились синеватые жилки.　

— Юра, успокойся. Сядь.　

Он с трудом опустился на белый топчан и горячо заговорил:　

— Я работал, Лида, проходчиком на шахте. А потом пришлось выехать без документов, задержала милиция. Я не назвал фамилию, думал, возиться не захотят и отпустят. Но работники милиции попались упрямые, а тут болезнь…　

Лида молча отошла в дальний угол комнаты, вздохнула.

— Можно позвонить по телефону? — внезапно спросил он и, не ожидая ответа, набрал номер.　

— Прошу передать следователю, лейтенанту Казнышкину, что его хочет видеть Бесфамильный.　

Через несколько дней Юрий вошел в кабинет следователя.　

— Здравствуйте, Транский, — приветствовал его следователь. — Садитесь.　

Юрий сел, уставившись в край письменного стола.　

— Я вот, лейтенант, вспомнил свое детство и школу. Впервые за много лет вспомнил. Считал, что воспоминания — слабость, а мне надо быть твердым. Да, я преступник, от этого никуда не денешься. Не скажешь с гордостью, как Тимофей Тимофеевич. Я, говорит, поезда водил бронированные и санитарные…　

Лейтенант кашлянул, напомнил о себе.　

— Значит, на чем я остановился? — вспомнил Юрий. — Ага, про школу. Чему учили — все забыл. Помнил только одну девушку по имени Лида. Она была ко мне не безразлична, а я нос задирал. Потом поступил в училище гражданской авиации. Закончил его, попал в Сибирь, и тут — война. Все ушли на фронт, а у меня — броня. Летал я на стареньком «кукурузнике», возил почту, медикаменты, больных. Как-то мне поручили особо важное задание: срочно доставить на строительство нефтепровода какие-то дефицитные детали. Нагрузился до отказа и ковыляю потихоньку над тайгой. Тоска зеленая… Внезапно лес закончился и впереди поле. На нем косынки всех цветов пестреют. Одни девчата! Дурость ударила мне в голову, я ручку от себя — и на бреющем… Кричу: «Прячьтесь, бабы, конец света!» Им, конечно, ничего не слышно. Но конец пришел не им, а мне, вернее, моей летной карьере. Самолет зацепился за дерево, которое я не заметил, и упал в капусту. Выбрался я из кабины и понял: тюрьма. Шасси снесено, винт сломан, а вокруг — дефицитные детали…　

Сам я отделался легко. Лучше бы разбился. Осудили меня на десять лет.　

Когда освободили по амнистии, вернулся в свой город. Узнал, что отец погиб во время бомбежки, мать умерла. Куда податься? Ни денег, ни жилья, ни одежды. Можно, конечно, было устроиться на работу, жить честно. Но встретились дружки из лагеря… Судили меня трижды. В пятьдесят третьем снова освободили по амнистии. И тут совесть у меня заговорила, пошел я работать. Долго искал дела, пока наконец устроился на железную дорогу разнорабочим. Есть такая специальность — для тех, кто ничему не научен. Аванс мне выдали, в общежитие поселили. Но дела в этой организации были так поставлены, что я не только ничего не заработал, а еще должником остался. Злость меня взяла, плюнул на все — и за старое. Снова заключение. Работал, как черт, и меня досрочно освободили. Оказавшись на свободе, твердо решил: хватит по-старому жить, поехал в Донбасс к одному старому дружку по заключению. Он уже работал на шахте и принял меня неплохо. Поступил проходчиком. Понравилось. Получал хорошо и радовался, что нашел свой путь. Но не суждено…　

— Почему же? — удивился Казнышкин.　

— У приятеля, что дал мне пристанище, появился дружок, и задумали они магазин взять на соседней шахте. Пригласили на это дело и меня. А я отказался. Хотел было заявить на них, но испугался. Сел в поезд и поехал. Паспорт остался на шахте. На вашей станции меня и взяли. Что ж, судите, как бродягу.　

— А дружки ваши обокрали таки магазин… Да. А теперь скажите фамилию вашей знакомой девушки.　

— Она в больнице помогла мне выжить, — тихо ответил Юрий.　

— Лида Ушенина? Два года назад у нее погиб муж. Напали бандиты. Остались двое детей — мальчик и девочка…　

Юрий молчал, нервно сжимая толстый край табурета.　

— Протокол оформим в другой раз, — сказал Казнышкин и поднялся.　

Когда они проходили через двор, огороженный высоким дощатым забором, над ними послышался стремительный гул самолета. Юрий заметил машину со скошенными назад, как у ласточки, крыльями. Повернулся к лейтенанту и доверчиво проговорил:　

— С набором высоты пошел. В зону.　

— Он — вверх, а вы вот — вниз. В подвал.　

— Это последнее пике, лейтенант, — твердо ответил Юрий и еще раз посмотрел в ту сторону, где исчез самолет.