Небольшая статья в газете «Семья — наша общая забота» вызвала много откликов, среди которых было и письмо из колонии от осужденного И. С. Рухленко. Он спорил, не соглашался со мной. Трагедия, происшедшая в его жизни, заслонила здравый смысл. Человек явно заблуждался, и надо было ему как-то помочь. Я ответил Рухленко.　

Между нами завязалась переписка. Но затем она неожиданно оборвалась. Казалось, что все мои увещевания напрасны и Рухленко не выбраться из трясины, в которой он погряз.　

Я перекладывал его письма из одного ящика стола в другой, не зная, что с ними делать. И уже хотел выбросить их в корзину, как вдруг пришло то самое важное письмо, которое я втайне надеялся получить… Вот эти письма, на мой взгляд, не требующие комментариев.

30 мая 1967 года.　

…Вы там, наверху, и оно вам вроде бы виднее. Вы и поучаете. Но только все это сказки, слушать которые иногда приятно, а больше ничего. Несбыточные они, эти ваши сказки. Один туман. В газете все можно написать — бумага терпит. А вот в жизни иначе бывает. Я тоже хотел бы иметь крепкую здоровую семью, но вместо этого имею срок — пять лет усиленного режима!　

Может, и бумагу переводить не стоит: коль посадили, значит, не зря… И сколько ни оправдывайся, кто тебе поверит? Так оно и вышло — не поверили. Ни следователь, ни прокурор, ни суд. И мне остается одно: молча тянуть лямку в неволе.　

Но я не могу молчать. Мне надо кому-то рассказать обо всем. Я так полагаю, что если ты прав, то рано или поздно тебя должны понять. Особенно, если ты единственный в своем роде. У нас в колонии, правда, есть с такой статьей, как я. Он сжег дом соседа, с которым не поделили межу, разделявшую приусадебные участки. Все заключенные у нас его ненавидят. А вот у меня совсем другое дело. Оно и понятно почему: жена довела…　

Но расскажу все по порядку. Был у меня выходной. И пришли ко мне друзья. Я прокатчик — сталь катал, и друзья мои прокатчики. Должен я был их угостить, раз они ко мне пришли? Думаю, что и вы согласны — должен. Я, конечно, на стол бутылку, другую, а жене своей Ксении говорю: «Ставь закуску!» Она глянула на меня косо: «Надоело мне все это…» А я требую: «Ставь!» Хлопнула она дверью — и вон из кухни. Тогда я сам взялся за дело. Открыл холодильник и достал оттуда все, что было в доме: котлеты, колбасу, масло, яйца…　

Стол у меня под вишенкой. Вверху солнце жарит, а там тень, да и ветерок с моря прохладу несет… Выпиваем мы с друзьями, о том, о сем беседуем. Чем не жизнь? Только вот жены не вижу. Ушла и глаз не показывает. Как это, по-вашему, гражданин судья, порядочно или нет?　

Но перед друзьями я делаю вид, что в доме хозяин один, то есть я. Посему, мол, не стесняйтесь, пейте и гуляйте. Сидели мы долго, пока солнце за крыши не спряталось. А жены нигде не видно. Потом мои друзья ушли. Проводил я их за калитку — и в дом! А там никого. Ни жены, ни сына. Тут я догадался, что Ксения с мальчонкой ушла к своим родителям (они от нас через несколько домов жили). Ладно, думаю, никуда не денешься, вернешься. Лег на кровать под яблоней и задремал. Просыпаюсь и вижу: в летней кухне свет горит и жена там. Поднялся я и почувствовал жажду. «Надо сходить пива выпить», — подумал. Но деньги у жены. Она их забирает, боится, что пропью. Глупость это с ее стороны, не больше. Если быть точным, признаюсь, что временами выпиваю, по случаю там или в компании. Но не сам, а с друзьями.　

Так вот, захожу я в кухню и говорю: «Ксения, дай два рубля». Тихо, мирно говорю. Она молчит. Я повторяю свою просьбу. Никакой реакции. Словно обесточенная кнопка на пульте управления. Что мне оставалось делать? Маленько проучить ее. Не очень сильно, но я ударил жену по щеке. Теперь-то я понимаю, что этого делать было не надо. Но тогда, под горячую руку, разве можно было сдержаться? Малость помогло, и жена со злостью бросает мне рубль. Но я ведь просил два! Я бросаю ей деньги обратно. И тут она начинает ругать меня на чем свет стоит. А за что?　

Сама ведь все начала, унизить меня хотела перед друзьями. И теперь снова коники свои выкидывает. Видите ли, ей два рубля жалко! А кто их зарабатывает? Ну, думаю, я тебе покажу, где раки зимуют. И уже, не владея собой, с силой выдергиваю ящик из кухонного стола (там жена хранила деньги). Ящик упал на пол, а из него посыпалась посуда. Видя это, я совсем схожу с ума, хватаю тарелки — и о стенку! Жена меня — за волосы. Я кричу: «Отпусти!» Не тут-то было! Тянет изо всех сил. Мне было больно, и к тому же я вообще мог лишиться своей пышной шевелюры. Что мне оставалось делать? Я изловчился — и кулаком жену в лицо, Она отпустила мои волосы, закричала — и бегом на улицу.　

Что дальше происходило, я уже толком и не помню. Как схватил канистру с бензином, как облил им стену кухни и зажег — не помню. Помню только, как огонь побежал по крыше, а с улицы в калитку рвались люди. Но какое им дело до моей кухни? Я сам ее построил, сам и уничтожаю… Тут под руку попался топор, я схватил его, открыл калитку и говорю:　

— Попробуйте войти!　

Кухня сгорела. Но приехала пожарная команда. Меня связали и доставили в милицию, а потом осудили.　

Спрашивается: могло этого не быть? Тут и думать нечего, чтобы ответить. Если бы не моя жена Ксения со своими фокусами, был бы я сейчас дома, катал стальные листы и растил сына… А так стал арестантом. Мне тридцать один год, самая лучша пора жизни, а я хожу за проволокой.　

Вы говорите, что надо вмешиваться в семейные дела. Вот и вмешайтесь и разъясните моей жене, к чему привели ее поступки. Хотя мне толку от этого, считай, никакого. Впрочем, может, жена все-таки вспомнит обо мне и передачу пришлет…　

12 ноября 1967 года.　

Получил ваш ответ и удивился. Вы уж не обижайтесь, я человек прямой. Ваши рассуждения точь-в-точь, как у моей жены Ксении. Что же это получается: я и выпить с друзьями не могу? Но если не выпивать, то откуда друзья возьмутся? Это же не секрет, что за рюмкой люди всегда откровенны и изливают свое наболевшее. Кто же в трезвом виде станет делиться своими горестями и бедами?.. Друзья выслушают, поймут и посоветуют. Были бы они со мной здесь, все выглядело бы по-другому. Но я не желаю им плохого и потому варюсь в собственном соку.　

Есть у нас в прокатном цехе Кузя. Худой такой, задумчивый. Он водки не пьет, и друзей у него нет. В заводе он один и дома — тоже. Не живет гражданин, а чахнет. А я вот в заводе свой человек. Идешь по территории, а тебе со всех сторон: «Привет, Ваня!» Отчего такая популярность? Да все потому, что я не жмот. Если надо, двое суток буду вкалывать в цехе. Если я при деньгах, всех угощаю, даже незнакомых. «Пей, гуляй, ребята, я плачу!»　

А вы хотите, чтобы я водил с собой жену в кино и в театр, чтобы она бывала со мной в компании. Не тот она человек. Я вот могу угостить друзей на всю зарплату, и ни один мускул не дрогнет на моем лице. А жена? Она для меня один рубль пожалела. И через этот рубль я лишился всего, стал преступником.　

Пусть Ксения теперь поживет без меня. Она узнает, что такое дом без хозяина. И никто к ней не ступит на порог. У нее ведь нет друзей. Я даже не представляю, как она достанет уголь для отопления. Скоро зима, и будет она сидеть в холодной хате. Жаль, конечно, сына Игорька. Ну да я ничем помочь не могу отсюда. На те пятнадцать рублей, что удерживают с меня в счет алиментов, не разгуляешься…　

Не спорю: поджог — опасное дело. Огонь мог перекинуться на соседние дома, и вся улица могла выгореть, если бы не пожарная команда… Тут вы правы: мой поступок антиобщественный. Но поймите: не хотел я этого! В тот летний день у меня и мысли не было поджигать кухню… Меня очень обижают ваши слова о том, что я недалеко ушел от поджигателя, который сидит в колонии вместе со мной. Ведь он же сознательно поджег соседа, и притом за что? Из-за какой-то межи. А у меня все вышло сгоряча, со злости…　

И опять же я возвращаюсь к своей жене. Она и никто другой довела меня до белого каления. И водка, на которую вы ссылаетесь, тут совершенно ни при чем. Я не скрываю, что люблю выпить — здоровье мне позволяет и заработок тоже. Я нигде не хулиганил, хотя частенько под градусами бывал. А то, что ударил жену, — это совсем другое. Будь она человеком, кто бы ее стал бить…　

Вы говорите, что в трезвом виде я так не стал бы себя вести. Пожалуй, вы правы. Когда я трезвый, моя жена — ангел. Она совершенно другой становится. Отсюда я делаю вывод: а почему бы ей не быть такой же и в том случае, когда я выпивши? Она знает, что выпивка приносит мне удовольствие, почему же она старается лишить меня этого?　

Вот тут бы вам и разобраться, что к чему, а не валить все на одного человека, которому сейчас живется совсем не сладко.　

И если вы хотите помочь, то помогите и снизьте мне меру наказания. Ваши же поучения никак не помогают. Тут уж ни вы, ни мой начальник отряда майор Голубенко, который тоже пытается меня воспитывать, ничего переменить не можете.　

6 января 1968 года.　

Значит, пять лег мне дали правильно? Что ж, и на том спасибо. А я-то, дурень, надеялся, что вы примете участие в моей судьбе. Выходит, ошибся. Чем дальше, тем больше я понимаю, что заворожила всех вас моя жена. Мне беспрестанно твердят, что права она. А я не могу согласиться. Ночами лежу с открытыми глазами и думаю: почему так получается?　

Она виновница моих бед, и ей полное доверие. «Упрямый ты, Рухленко, — сказал мне как-то майор. — Как бык упрямый. Долго тебе придется у нас перевоспитываться. Может быть, все пять лет». И пусть! Буду страдать за свой характер. Жаль только сына! У меня с ним дружба. Бывало, ходили на пляж. Купаться он любит. Из воды не вытащишь. Для сына я ничего не жалел: и мороженое ему, и пирожное, и ситро… Все игрушки, какие были в магазине, есть у моего Игорька.　

Но вот теперь, когда жена упекла меня на пять лет, кто его побалует? Некому. Хоть я и с характером, гражданин судья, но болит у меня сердце. Оно ведь не каменное и несправедливости не переносит.　

Ну, да ладно. Жалобы мои вам уже надоели. Помочь вы мне не хотите или не можете, поэтому и беспокоить вас больше не буду. У вас уже новые дела, другие преступники, которые, небось, тоже пишут и просят смягчить меру наказания. Всем не поможешь. К тому же и не все заслуживают помощи.　

Недавно к нам прислали в колонию какого-то развратника. Мерзкий тип. Плюнуть хочется на его лысину. Его кровать напротив моей. Прошло дней десять, но я еще и слова ему не сказал. Никакого желания у меня нет с ним разговаривать. Так что беседую сам с собой, и еще мысленно с сыном.　

Как видите, гражданин судья, жизнь у меня — не позавидуешь. Но и при такой жизни я не намерен менять своей позиции.　

14 апреля 1968 года.　

Я обещал вам не писать. Но есть такой повод. Сегодня год, как я в заключении. Но как вспомнишь, что еще впереди целых четыре, настроение падает. Правда, могут освободить досрочно, но это не для меня. Начальство колонии хоть и не ругает, однако и не жалует. Ясно, что тут не обошлось без начальника отряда Голубенко. Он меня недолюбливает. Наверное, потому, что на его беседы я не реагирую положительно.　

Моя мать говорила, что покорный телок двух маток сосет, а я удался ершистым. И вместо молочка обхожусь чистой водицей. Хотя не совсем так. Мои друзья, а по-вашему — собутыльники, скинулись по рублю-другому и прислали мне передачу. Стало быть, есть у них совесть. А вы писали, что с выпитой рюмкой дружба кончается. Ошибаетесь, гражданин судья. Тот, с кем ты выпил, всегда придет на помощь в трудную минуту.　

Вот попади Кузя (это тот, что в прокатном цехе) в колонию, кто о нем вспомнит? И на воле он один, и здесь будет таким же горемыкой. А умрет, закопают, и никто не выпьет на его могиле.　

А вы говорите о ложной дружбе, будто предали меня те, кто пил со мной под вишенкой. Все это одни слова. Сейчас мне довольно затруднительно опровергнуть все ваши доводы. Но когда выйду на волю, сделаю это обязательно.　

18 октября 1968 года.　

Сдается мне, что вы задались целью одолеть меня. Ну зачем вам это надо? Я ведь никому дорогу не перешел, жил по-своему. И дальше хочу так жить. Несмотря ни на что — хочу! А вы меня сбиваете с позиции. Пусть неправильной, но моей позиции. Сейчас у меня сумбур в голове. Дошло до того, что не пошел на работу, режим нарушил (ударил по лицу лысого развратника). За все это дали пять суток штрафного изолятора. Отсидел, а легче не стало. В общем, что-то творится со мной. И, как я понимаю, все это от того, что я затеял с вами переписку. Не надо было мне этой переписки. Я человек твердый, имею свое понятие, а вы захотели меня переделать на свой манер. Не выйдет! Больше писем мне не пишите! А напишете — читать не стану.　

10 января 1971 года.　

Вы, наверное, уже и не ждали от меня известия. Ведь прошло около трех лет, как я замолчал. Мое молчание — это только видимость. В самом же деле — душа кричала и металась, как загнанный зверь. Не знаю, есть ли еще такие упрямые люди, как я. Лучше бы их не было. Сколько твердили мне, что надо быть человеком, а не эгоистом, — ничего не доходило. Вернее, что-то доходило, но я гнал прочь из мыслей все человечное и разумное. И горой стоял на своем, хотя чем дальше, тем больше видел, что иду не туда. Особенно это прояснилось, когда мои же друзья (Витя Петров, Толя Портнянский и Алик Любченко) прислали мне письмо. И в нем все было похоже на ваши письма. Я прямо ошалел от злости, Предатели! Пили мою водку, а говорят с чужого голоса. Теперь, когда я, можно сказать, пришел в норму, мне понятно, почему мои друзья взялись за перо.　

Майор Голубенко написал на завод председателю завкома, и тот разъяснил моим друзьям, как глупо я себя веду и что надо помочь мне отречься от дури, которую я вбил себе в голову.　

Одним словом, взяли меня в оборот со всех сторон. Я видел, что не прав, но не сдавался — слишком уж бурно атаковали мою позицию: прямо-таки в лобовую…　

Потом все прекратилось. Майор Голубенко махнул на меня рукой. «Живи, как знаешь», — сказал. И больше ни слова, ни полслова. Если и обращался ко мне, то только по сугубо деловым вопросам. Прошло, наверное, с полгода. Мне хотелось завести с майором разговор, и я все искал случая. Однажды на общем собрании меня выдвинули в совет отряда. Выступающие считали меня достойным такой чести. Я посматривал на майора Голубенко, не верилось, чтобы и он был за мое избрание. И я не ошибся.　

— Это правильно, что Рухленко работает на совесть, — сказал майор. — Но вот мысли у него — отсталые.　

— Моя позиция была ложной, — неожиданно для самого себя перебил я начальника отряда. — И я сдаюсь…　

Все поверили, а майор сомневался. В тот вечер мы проговорили с ним допоздна. Оказывается, не так просто отмывать себя добела.　

Майор был готов поверить мне, но с условием, что я попрошу прощения у жены. Ох, как не хотелось первым ломать шапку. Но я понимал, что сделать это было необходимо. И я написал Ксении: «Если можешь, прости…» После долгих лет молчания написал. Думал, не ответит. Но ошибся. Вскоре пришло письмо. И только я глянул на знакомый почерк, как сердце радостно забилось. И мне стало, как никогда раньше, понятно, что не друзья-собутыльники дороги мне, а моя единственная, моя черноглазая — суть моей жизни.　

И хотя Ксения писала сухо и неопределенно, мол, там будет видно, я поверил, что она простит меня, и после моего освобождения мы заживем по-новому. Будут у меня друзья, а не собутыльники. И будет у меня жена, мой верный спутник жизни, а не просто домохозяйка…　

Может быть, вы, подобно майору, сразу и не поверите в мое перерождение. Так в доказательство я хочу вам предложить следующее. Через несколько дней меня должны освободить условно-досрочно. Сейчас зима, да и обжиться мне надо будет. Но летом, этак в августе, приезжайте ко мне. И вы увидите, что слов на ветер я не бросаю, жить буду по-новому, а кухню, которую сжег, выстрою еще лучше, чем была.