Разные люди приходят на прием, у каждого свое, наболевшее. И у этой изможденной, уже немолодой женщины, видно, тоже было что-то трудное, с которым она не смогла справиться и пришла за советом и защитой.

Она уверенно вошла в кабинет, села на стул, стоявший у стола, и бойко спросила:　

— Вы можете мне помочь?　

— Смотря по тому, какая вам требуется помощь.　

— У меня очень серьезное дело, — сказала она, расстегивая верхние пуговицы своей шубки из искусственного меха, — но прежде чем о нем рассказать, я хочу заручиться вашим согласием, — она выжидающе смотрела на меня. Глаза у нее были усталые, будто подернутые туманной дымкой.　

— В чем именно?　

— Я прошу вас только не читать мне нотаций — сама это могу делать.　

Женщина чуть усмехнулась, и я заметил, как на мгновение ее взгляд остановился и вся она замерла, словно окаменела.　

— Я слушаю вас.　

— Помогите моей дочери! — крикнула она, протягивая руки над столом, который нас разделял. — Она гибнет. И все потому, что Соловьиха ее околдовала.　

Должно быть, я невольно улыбнулся.　

— Вы зря смеетесь, — рассердилась посетительница. — Я к вам пришла за защитой, а вы…　

— Видите ли, — сказал я. — В наш атомный век колдовство уже не действует, и лучше будет, если вы выбросите все это из головы.　

— Но я просила вас не читать мне нотаций…　

— Боюсь, что иначе не смогу вам помочь.　

— Сможете, если пожелаете.　

— Чего вы все-таки хотите?　

— Хочу, чтобы вы приняли мою жалобу на Соловьиху и строго наказали ее.　

— За что?　

— За то, что она напустила на мою дочь порчу, и дочь сохнет.　

— Вам, наверное, следует показать дочь врачу, — осторожно посоветовал я.　

— Врачу? Разве моя дочь больна? У нее ничего не болит.　

— И все-таки иногда не мешает обследоваться…　

— Я к вам не за этим пришла. У меня жалоба, и прошу ее разобрать, — она извлекла из сумки два тетрадных листка, исписанных мелким непонятным почерком. — Здесь все сказано.　

Кое-как разбирая написанное, я мельком пробежал жалобу-заявление, смысл которой сводился к требованию наказать гражданку Соловьеву Анастасию Павловну и запретить ей заниматься колдовством. Суд, конечно, не мог слушать такое дело. Но как убедить в этом посетительницу? Я протянул ей жалобу и попытался вежливо объяснить, что в суде занимаются реальными фактами, а не мистикой. И поэтому мы не можем принять заявление.　

Она вскочила со стула, лицо ее пылало от гнева:　

— Я не возьму свою жалобу обратно. И прошу дать мне письменный ответ.　

— Хорошо, — согласился я. — Ответ вы получите, — хотя и не представлял, как ей ответить. Наверное, придется вынести постановление и отказать в привлечении к ответственности гражданки Соловьевой…　

Посетительница ушла, оставив заявление на столе. Когда через некоторое время в комнату вошел народный заседатель Николай Полянов, серьезный парень, бригадир проходчиков, я сразу подумал о Метельниковой — так звали мою недавнюю гостью. А что, если поручить ему жалобу, пусть разберется в этой истории.　

Полянов долго читал заявление, а когда кончил, задумчиво произнес:　

— Странный случай. Не знаю, что тут можно сделать.　

— Наверное, сначала надо побывать у «ведьмы» и поговорить с нею, — посоветовал я, видя, что он согласен заняться проверкой. — Может быть, их как-то можно будет примирить.　

— Попробую, — сказал Николай и спрятал жалобу в карман.　

Николай Полянов заходил в суд не только тогда, когда его вызывали. Рассказывая о шахте, интересовался, какие дела слушаются, спрашивал, не нужно ли в чем помочь.　

В суде всегда находилось дело: то нужно проверить удержание алиментов, то как идет перевоспитание условно осужденных, то выполнение частных определений и немало другого, требующего постоянного контроля. Понятно, что Николай всегда получал поручения. Выполнял он их точно и в срок.　

«Неужели на этот раз у него ничего не выйдет?» — думал я. Впрочем, ничего удивительного, если и не выйдет…　

Ведь речь идет о случае исключительном, где, наверное, нужен не юрист, а хороший врач.　

Недели три Николай не подавал никаких вестей, и я уже начал беспокоиться. Но вот он появился в суде. Его приветливое круглое лицо светилось улыбкой.　

— Дело на мази, — сообщил он, присаживаясь к столу, чтобы рассказать обо всем подробно.　

* * *

Анастасия Павловна Соловьева, худая сутулая старуха, встретила заседателя неприветливо.　

— Я из народного суда, — представился Николай.　

— А я никогда ни с кем не судилась, — отрезала она, закрывая дверь перед самым носом посетителя.　

— Зато с вами хотят судиться…　

— Со мной?!　

— Да, — утвердительно кивнул Николай и, воспользовавшись замешательством хозяйки, вошел в сени, заставленные всевозможными склянками вперемешку с пучками сушеной травы. — И пришел я, — продолжал си, — чтобы этот суд расстроить.　

Женщина подняла голову и задержала на заседателе свой пронзительный взгляд. Глаза у нее горели лихорадочным блеском. «Она и в самом деле, как ведьма», — невольно подумал Николай.　

В комнате пахло какими-то лекарствами, стены были увешаны охапками трав, сквозь узкие оконца скупо сочился дневной свет. Николай сел на грубо сколоченную скамью, старуха устроилась напротив на стуле.　

— Небось мои соседки разных пакостей наплели? — резким отрывистым голосом спросила Соловьиха.　

— Кого вы имеете в виду?　

— Верку Метельникову да ее мать. Это они меня на весь рудник ославили.　

Николай разговорился с Анастасией Павловной, и та поведала, что живет она одна-одинешенька. До войны работала в больнице медсестрой, но никаких документов не сохранилось, и вот осталась без пенсии. Теперь собирает лекарственные травы и сдает их. Людям польза, а ей кусок хлеба…　

После посещения Соловьевой Николай зашел во двор Метельниковых, что был напротив. Домик, скрытый в глубине двора, утопал в зеленой листве. Какая-то девушка сидела в саду за круглым столиком и читала книгу. Николай некоторое время постоял молча, полагая, что девушка заметит его, но та ничего не слышала, и он осторожно кашлянул. Девушка вздрогнула, оторвала руки от головы и с испугом глянула на незнакомца.　

— Как вы сюда попали? — спросила она, вставая со скамейки.　

— Через калитку, — ответил он с улыбкой.　

— Собаку надо, собаку! — крикнула девушка взволнованным голосом.　

— В таком дворе можно и собаку завести, — согласился Николай.　

— Мама против, говорит, спать не дает, а я и так не сплю…　

— Вот это уже нехорошо.　

— Что именно?　

— То, что вы не спите.　

— А ваше какое дело? Зачем вы сюда пришли? Уходите!　

— Я из… — начал было Николай.　

Но она перебила его:　

— Вас кто-то подослал? Да? — кричала она.　

Девушка сильно разволновалась, ее бледные щеки порозовели, худенькие плечики мелко вздрагивали.　

— Ну что вы, — смутился Николай. — Я сам по себе пришел. И плохого вам не сделаю.　

— Знаю я вас всех! Знаю!　

— Зачем обижаете. Я ведь с добром к вам.　

— С добром? А ну-ка, выкладывайте свое добро, — приказала она, сердито нахмурив брови. — Чего же вы молчите?　

Николай понимал, что сейчас ему нельзя сказать правду: при одном имени Соловьихи тут поднимется такой тарарам, что придется спасаться бегством.　

— Я часто хожу мимо вашего дома и вижу, как вы читаете, — нашелся он. — Вот я и решил зайти попросить что-нибудь почитать…　

— У меня ничего нет! — она предостерегающе подняла тонкие руки. — Уходите!　

— Тогда я вам принесу книгу, — быстро сказал Николай.　

— Какую же?

— Про чертей! — вырвалось у Николая.　

Девушка едва заметно улыбнулась и неожиданно согласилась:　

— Принесите.　

Он отправился в библиотеку, и там ему подобрали книгу «про чертей» — «Вечера на хуторе близ Диканьки». Назавтра Николай снова был у дома Метельниковых.　

— Здравствуйте, Вера, — приветствовал он девушку. — Я принес вам книгу, ту, что обещал.　

Девушка взяла небольшой том в сером переплете и посмотрела на титульный лист.　

— Так это же Гоголь, — сказала она разочарованно и вернула книгу. — Мы его в школе проходили.　

— Других у меня нет, — развел руками Николай.　

— Ладно, я дам вам книгу, — сказала Вера и сделала к нему шаг. — Знаете какую? Про черную магию. Хотите?　

— Пойму ли я в ней что-нибудь?　

— О, не беспокойтесь, с моей помощью все поймете.　

Она подошла еще ближе и полушепотом произнесла:　

— Поклянитесь, что никто от вас ничего не узнает! Никому — ни слова!　

— Клянусь! И обещаю…　

— Не так, — перебила она и прижала ладонь к груди. Когда он сделал то же, произнесла шепотом: —Тайна, тайна и еще раз тайна!　

Николаю хотелось рассмеяться, и он едва сдержался.　

«Где она набралась этой чертовщины? — недоумевал Николай, шагая на шахту. Кто дал ей эти книги?»　

Вскоре он опять появился во дворе Метельниковых. Но встретила его не Вера, а ее мать.　

— Кто вас подослал к нам? — резко спросила она. — Разве вы не знаете, что у нас беда.　

— Знаю.　

— А сами не боитесь попасть в сети Соловьихи?　

— Я сильный.　

— Я тоже была сильная, а на кого стала похожа! — крикнула она, протягивая руку перед собой. — Ну, подожди же, Соловьиха, ты еще попляшешь!　

Терпеливо слушая хозяйку дома, Николай все больше убеждался, что не Соловьева околдовала ее дочь, а сама мать внушила ей веру в колдовство.

После того как отец погиб в шахте, Вера пристрастилась к чтению «священных» книг.　

Жили они на пенсию, и, кроме того, мать занималась рукоделием и неплохо на этом зарабатывала. Дочь окончила техникум… И вдруг на них обрушилось горе — с каждым днем Вера стала увядать, и ничего нельзя было поделать. Кто же, как не Соловьиха, тут постарался?　

«Надо разубедить их обеих», — решил Николай. Но как это сделать? Пришлось всерьез заняться черной магией.　

Встречаясь с Верой, он подолгу беседовал с нею и исподволь сеял в ее душе сомнения: не заблуждается ли она, не лучше ли заняться реальной жизнью.　

* * *

— Итак, дело о колдовстве слушаться в суде не будет, — сказал Николай, доставая из кармана заявление Метельниковой. — Думаю, что жалобу эту можно сдавать в архив.　

— Значит, Вера полностью излечилась? — спросил я.　

— По-моему, да. Во всяком случае о чертях и колдуньях больше не помышляет.